Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Вам смешно?

— Со времен Черной смерти ничего смешнее не было, — ответил Борис.

— Ладно, — сказал режиссер. — Колин!

Кто-то услужливо подхватил его возглас за кулисами, потом в гримерной, и наконец слабое эхо послышалось где-то под сценой.

— Хорошенькое дельце, — пробурчал Гарольд и снова затопал ногами. — Как будто ждешь главного свидетеля в Олд-Бейли[97].

Колин явился со стружкой на плече — своего рода знаком отличия, с молотком в руке и со своим привычным видом человека, которого оторвали от серьезной работы ради прихоти играющих детей.

— Ты знал, сколько человек может выдержать этот помост. И мне кажется, ты собирался его укрепить.

— Я и укрепил. В углах, где сходятся основные опоры, я приколотил деревянные бруски. Сейчас покажу.

Колин прошел среди еще лежавших на сцене актеров, приподнял помост, потом сказал:

— Разрази меня гром. Какой-то придурок их отодрал.

— О боже! — Гарольд уставился на актеров, один или двое из которых по-прежнему чуть слышно всхлипывали от смеха. — Вам нечего делать в театре, никому из вас. Вы не годитесь даже на то, чтобы подметать сцену. Колин, приколоти бруски заново. И пожалуйста, продолжим.

Когда он возвращался на свое место, Клайв Эверард, почти не пытаясь понизить голос, сказал:

— Да у него не получится даже справить нужду в открытый люк, а он спектакли ставит.

Гарольд замер, обернулся и в гнетущей тишине проговорил:

— Ты, конечно, понимаешь, Клайв, что в моей следующей постановке тебе роли не видать.

— Да ладно… А я рассчитывал на роль Телегина.

— Да ладно, — повторил Гарольд. — Отныне можешь рассчитывать на роли разве что в каком-нибудь другом театре. Лучше всего — на какой-нибудь другой планете. А теперь я хочу довести пьесу до конца без каких бы то ни было перерывов.

Остальные хотели того же. Но нервы у всех были уже на пределе. Актеры постоянно обменивались колкостями. Предметы реквизита сбивались с пути, словно заблудшие овцы. Декорации сполна познали мудрость ненадежности, и по крайней мере одна дверь вылетела на сцену так же резво, как вышедший через нее актер. Когда отзвучали заключительные аккорды финального траурного марша, актеры собрались на сцене угрюмой неприкаянной толпой. Гарольд в отчаянии воздел руки над головой и присоединился к ним.

— Высказывать замечания бессмысленно, — сказал он. — Не знаю, с чего начать.

Это признание, никогда еще не слетавшее с его уст, заставило самого режиссера содрогнуться не меньше, чем актеров.

— Вы все одинаково плохи и позорите наше дело.

И он ушел, не переобув свои вышитые режиссерские туфли и даже не надев пальто.

Не успел он уйти, как обстановка разрядилась. Напряжение спало, послышались смех и шутки по поводу того, кем себя возомнил Гарольд.

— Лично мне уже надоело восклицать: «Хайль Гарольд!» — сказал Борис.

— По-моему, угодить ему невозможно, — сказала Роза. — Чувствуешь себя, будто в Советском Союзе.

— Это не имело бы значения, если бы он знал свое дело, — прошипел один из Вентичелли.

— Точно, — согласился другой. И добавил на ухо Эсслину: — Назревает бунт.

Большевистское восстание еще продолжалось, когда Райли вдруг выбежал из прохода между рядами и выскочил на сцену. Старшеклассники, не знавшие его повадок, и Эйвери, знавший их слишком хорошо, выдохнули: «О нет…»

Кот всем туловищем припал к полу. Его ноги задрожали мелкой дрожью, плечи сжались и резко задергались. Он сглотнул несколько раз, издал хрипящий звук, выблевал на сцену блестящую кучку рыбьей шкуры и костей с примесью собственной шерсти и крови — и был таков. Последовало долгое молчание, которое нарушил Тим.

— Вот и рецензент явился, — проговорил он. — Этого нам только не хватало.

— Ну да ладно, — сказал Ван Свитен, — посмотрим на вещи оптимистически. Всем известно, что неудачная генеральная репетиция предвещает удачную премьеру.

Антракт

(субботнее утро, Каустон, Хай-стрит)

Каустон был прелестным городком, но чересчур маленьким. Людям, которые не могли полноценно существовать без «Сэйнсберис» или «Маркс энд Спенсер», приходилось ездить в Слау или Аксбридж. Но те, кто оставался дома, получали вполне приличное обслуживание, хотя и без особых изысков. На главной улице располагались супермаркет, рыбная и молочная лавки, булочная и не отличавшийся богатым ассортиментом овощной магазин. А также две мясные лавки (в одной из них мясо разделывали французским способом), аптека, в которой торговали также парфюмерией и косметикой, два банковских отделения и парикмахерская «Прелестные создания». И в придачу два похоронных бюро, книжный и винный магазины, почтовая контора и библиотека.

В Каустоне также имелось три заведения, в которых можно было подкрепиться. «Аделаида», где готовили жареную пищу во всех известных человечеству сочетаниях, кафе «Мягкая туфелька», где потчевали домашними кексами, чаем со сливками, треугольными сандвичами с хрустящей корочкой, а по утрам — кофе. А также паб «Веселый кавалер», где подавали пастушью запеканку и рыбу в кляре. И наконец, в Каустоне был театр.

В субботу, 17 ноября, выдался чудесный день. На тротуаре сверкал иней, и пешеходы бодро расхаживали по улицам, сообщая о своем приближении белым паром, валившим у них изо рта. Из церкви доносились торжественные гимны. Дирдре, держа отца под руку, стояла возле рыбной лавки. Она беспокоилась, не простудится ли он на холодном воздухе, но он так хотел на улицу и выглядел таким спокойным и собранным, что она натянула ему на голову вязаную шапку, укутала его в два шарфа, и вот они уже здесь. Мистер Тиббс крепко прижимал к себе корзину для покупок и смотрел на дочь с обычной смесью гордости за ее успехи, беспокойства, что он может навлечь на себя какой-нибудь упрек, и искренней любви — совсем как лабрадор, которого вывели на прогулку. Они вместе рассматривали витрину. Барабулька и огромный палтус с двумя крабами по бокам покоились на глыбе бледно-серого льда. Более скромные создания лежали на белых подносах, согнутые кольцом, с пластиковыми пучками петрушки во рту. Мистер Тиббс с большим интересом разглядывал это рыболовное изобилие. Он очень любил рыбу. Дирдре открыла сумочку, виновато осознавая, что если бы не театр Лэтимера, ее отец мог бы есть рыбу каждый день.

— Как ты думаешь, папочка?.. Селедки выглядят привлекательно.

— Я люблю селедки.

— Могу приготовить их в овсянке. — Дирдре благодарно улыбнулась и сжала его руку. — Хорошо? С черным хлебом и маслом?

— Я люблю черный хлеб и масло.

Они встали в очередь. Дирдре привыкла, что люди намеренно не замечают ее отца, даже если в школьные годы сами же у него учились, поэтому была приятно поражена, когда стоявшая перед ними женщина обернулась и сказала, как приятно видеть его в добром здравии и как прекрасно он выглядит.

«Он и впрямь прекрасно выглядит», — подумала Дирдре, искоса взглянув на отца. Его ясные глаза сияли, и в ответ на приветствие он кивнул и подал руку. Когда блестящие селедки исчезли под оберткой из «Дейли телеграф», он выказал некоторое волнение, но вновь успокоился, когда они благополучно легли в его корзину. Потом он пожал руки всем остальным, стоявшим в очереди, и они с дочерью, покинув рыбную лавку, направились в овощной магазин.

Дирдре купила картошки, капусты, морковки и фунт напоминающих раскаленные угли мандаринов, которые продавец положил ей в корзину поверх всего остального. Она хотела было взять корзину, опасаясь, что для отца она окажется слишком тяжелой, но тот настоял, что понесет ее сам, и они рука об руку направились в библиотеку. По дороге они прошли мимо «Дрозда», и Дирдре помахала рукой Эйвери, который, к ее радости, помахал в ответ.

В библиотеке мистер Тиббс отправил дочь выбирать книги. Каждую субботу она брала одну книгу для себя и две — для отца. Каждую неделю он, порой весьма настойчиво, просил принести ему новых книг, и Дирдре, видя хороший знак в его упорном стремлении сохранить верность хоть какой-нибудь старой привычке, всегда выполняла его просьбу. Какими бы объемистыми ни были книги, мистер Тиббс через неделю возвращал их ей, учтиво благодаря ее и восхищаясь прочитанным. Но как-то раз она увидела его с томом Честертона. Он внимательно прочитывал первую строчку на странице, переворачивал ее и прочитывал первую строчку на следующей странице, а потом перелистывал обратно и проделывал то же самое со вторыми строчками, и так до конца. Затем он поднял книгу и рассмотрел страницу на просвет, как будто хотел выжать из нее последнюю капельку информации, прежде чем продолжить чтение. На этот раз Дирдре взяла туристический путеводитель с чудесными пейзажными фотографиями, что-то из Моники Диккенс[98] и «Написано в ресторанах» Дэвида Мэмета[99]; все это она отложила еще полтора месяца назад.

вернуться

97

Здание уголовного суда в Лондоне.

вернуться

98

Диккенс Моника (1915–1992) — английская писательница и журналистка.

вернуться

99

Мэмет Дэвид (р. 1947) — американский драматург и сценарист.

76
{"b":"982958","o":1}