Надо будет поддразнить старика.
Польская упертость отца была ему решительно непонятна. Восемьдесят семь лет, а живет один возле моря в Пасифике. Почему бы не переехать к сыну? Отсюда и на стадион, и в Польский клуб сподручней добираться. Жили бы поживали, попивали пивко да наслаждались обществом друг друга. Так нет же, торчит там у себя в берлоге, и с места его ни черта не сдвинуть. Сидовски сложил газету, докончил сэндвич и какао, поставил тарелку с кружкой в раковину и пошел глянуть на своих птиц.
Его любовь к пернатым расцвела после того, как двадцать лет назад кто-то из друзей подарил Баше певчего вьюрка. Звончатый щебет пичуги пришелся им обоим по душе. Успокаивал. Для компании вьюрку Сидовски завел еще несколько птиц. Так птичья коллекция стала расти и расцветать. Он вступил в общество птицеводов, начал участвовал в конкурсах и даже построил на заднем дворе вольер под дубом. Баша пошила для окон занавески, и дом стал походить на пряничный домик из сказки. Обшитые деревом внутренние стены украсились лентами, призами и сувенирами.
Удастся ли в следующем месяце блеснуть на конкурсе в Сиэтле? Поездка по побережью грела сердце приятным предвкушением. Посмотрим, как обернется. Если отыщется убийца Таниты Доннер. Или тело Дэнни Беккера.
Под переливчатые птичьи трели он шел по вольеру с проверкой, хватает ли его шестидесяти канарейкам зернышек и воды.
Вот он бережно взял гнездо с четырьмя птенцами. Cемидневные, вид здоровый. Величиной не больше младенческого пальца. Нежным движением Сидовски поместил одного себе на ладонь и погладил костяшкой согнутого пальца, на что птенчик требовательно разинул свой крохотный, но широкий клюв: а ну, корми. Кожа ощущала тепло жизни, трепет крохотного сердца. А мысли… мысли Сидовски были о Таните Доннер и ее убийце.
Чувствовал ли он тепло ее тельца, биение сердечка?
Усталость накатывала такая, что слипались глаза. Гнездо с птенцами Сидовски вернул в вольер, возвратился в дом, забрался наверх и рухнул в кровать, надеясь, что сон накроет его прежде, чем подкатит изжога.
18
Кобра с раскрытым капюшоном и оголенными ядовитыми зубами обвивала Верджилу Шуку левое предплечье, а разбитое сердце в языках огня полыхало на правом. Ужас и страдание.
Две ипостаси жизни Шука на татуировках, созданных в обмен на секс одним киллером в канадской тюрьме. Приплюснутая голова кобры мягко покачивалась, зрея для смертельного удара. А сам Шук в это время зачерпывал себе половником куриный суп для нуждающихся, мнущихся в очереди за едой в приюте при церкви Богоматери Скорбей, что на Верхнем Рынке. Шепот и благословения перемешивались со звяканьем столовской посуды и запахами пищи, подаваемой в дешевых мисках (тоже пожертвование от благотворителей).
Эх, знали б эти согбенные никчемные гнилушки, кто их сейчас благословляет! Знали бы, кто он такой на самом деле. Все это было весьма забавно. Аромат своей значимости Шук вдыхал вперемешку с ароматом тушеного мяса, которое порционно клал в протянутые тарелки, поглядывая на склоненные головы шаркающей очереди.
Как и они, Шук ошивался по городским улицам и частенько забредал в этот пункт питания. Сегодня повысились его ставки в игре со священником. Теперь он здесь не обычный дармоед, а волонтер на раздаче. Все это ему очень импонировало. Получалось и пристанище, и благосклонность, и отпущение грехов в одном флаконе.
Он смаковал иронию этой комедии положений, ища среди толпы, кому бы интимно исповедаться, и вот углядел себе маленькое сокровище. Мелкая искусительница. Шук приценился к объекту своего внимания. Лет всего ничего, недавно из утробы. Она поравнялась с ним, держа в руках миску. Он плыл в ее чистых лазурных глазах, погружая свой половник в жаркие недра бачка. Шук плотоядно осклабился, отчего на его щеках выступили старые шрамы и обнажился ряд щербатых зубов.
— Как тебя звать, цветочек?
— Дэйзи.
— Дэйзи? О! Я ужас как обожаю срывать маргаритки[504].
Цветочек хихикнул. В ту секунду, что она принимала миску, их пальцы соприкоснулись. Ласкающее порханье бабочки горячило кровь. Что может сравниться с кратковременным флиртом, пусть это хотя бы касание взглядов. Нежная. Чего ей хочется, он знал. Нежная, нежная. Неужто упорхнешь?
Внезапно Шук закусил губу. Опять в голову была готова вступить мигрень.
На прошлой неделе боли снова схватили его за задницу. Необходимость повторно слиться с кем-нибудь в любовном экстазе была просто невыносимой. Шутка ли: прошел почти год. После Таниты. Хотя нынче, с похищением Дэнни Беккера, охота — опасное занятие. Сколько же еще предстоит терпеть? Игра с попом уже утомляла. Нужно поохотиться, доказать, что город принадлежит ему. Оглядывая приют, Дэйзи он увидел за одним из дальних столов и устремил на нее дерзкий, хищно оценивающий взгляд. Но тут Шука подтолкнула соседняя волонтерша.
— Шевелись, человек подошел, — тихо произнесла Флоренс Шейфер.
Шук проворно наполнил миску какого-то старого мудлона, за что получил от него дежурное благословение.
«Проваливай», — мысленно напутствовал нищеброда Шук.
Он посмотрел на Флоренс; она была ему знакома. Пробегая глазами по этой невеличке, он почуял в ней страх. Любопытно. Почему она вела себя так странно, когда ее послали помогать ему на раздаче? Ни разу даже не повернулась, не взглянула. Благочестивая штафирка; щель-то небось уже заросла. Может, преподать ей урок смирения? Незабываемый. Если б только она знала его силу, знала, кто он есть на самом деле.
А знал пока только один человек.
Время от времени он ловил на себе леденяще жесткие взгляды из очереди. Так сказать, взгляды тебе подобных. Но даже эти льдистые иглы не пронзали его насквозь. Все было известно одному священнику, а он не мог нарушить тайну исповеди. Шуку он отпустил грехи, а вот рассказать о его преступлениях никому не мог. Поскольку был связан клятвой, данной Богу.
Шук упивался истязанием своего исповедника; смаковал то, что плюет в лицо его Богу.
Так кто обладает реальной властью? Кто еще в Сан-Франциско мог заклать агнца, организовать самоубийство учителя воскресной школы, поставить в тупик козлов в синей форме и манипулировать всеми?
Кто такой Шук, досконально знал один священник, и он трепетал от этого своего знания.
— Здравствуйте, Флоренс. Приятно видеть, что вы смогли сегодня прийти.
Отец Маккрини. При звуке его голоса Шук навострил уши. Ага, прибыл, как и ожидалось. Пастись вместе со своим стадом. Демонстрируя свою преданность. На голову возвышаясь над остальными, он раздавал пастве благословения и думал причаститься своей миской с харчами.
Маккрини стоял перед Шуком. Эмоции с его лица сошли, а тревожные глаза изображали доброту.
Наконец он произнес:
— Да пребудет с тобою Бог, сын мой. Благословляю тебя на помощь нам.
Шук примолк, не торопясь зачерпнуть куриный суп для Маккрини.
Наконец он мягко передал миску в руки священника так, как обычно передается чаша для таинства причастия. Только получалось наоборот, что причащает священника он.
— Да пребудет с вами Бог, святой отец.
Шук ощерился, обнажая перед Маккрини свои отвратительные зубы.
19
Уинтергрин-Хайтс стал для Клайва домом после того, как три года назад свалил его предок. Здесь Клайв жил со своей пьянчугой-мачехой Дафной и сводным братом Джоуи, козлиной-нытиком. Сегодня Клайв от Джоуи был свободен: Дафна была трезва и держала нытика внутри из-за гриппа.
Клайв вскочил на свой скейтборд и двинул к тыльной части застройки. Ему нравилось, как там на внутреннем дворе колесам вторит эхо, отбрасываемое от пяти башен-многоэтажек. Пора прочесать окрестности. Уинтергрин принадлежал ему, и он отправлялся глянуть, на что там можно положить глаз.
Уинтергрин-Хайтс пользовался в городе печальной славой. Остров надежды, превратившийся со временем в клоаку отчаяния. Каждый дом был обобран, а каждый житель мог считаться потерпевшим. Любой, кто набирал «911», мог смело уходить на перекур длиной в десять гудков, и лишь после этого на том конце отзывалась полиция. Праздники бывали здесь редко, но уж если случались, то гремел весь район.