Мы с Альфредо переглянулись. Абсурд только возрос. Беатриче регулярно кому-то писала. Письма за плинтусом наверняка были адресованы одному человеку.
– Что еще за Роман? – пробормотал Альфредо, озвучив мой вопрос.
Увы, ответа не было.
– На конвертах же нет адреса, – добавила я, все сильнее недоумевая. – Только марки.
– Почему она не отсылала письма?
Альфредо встал и принялся расхаживать по кухне, словно гоняясь за ускользающей разгадкой. Неожиданный сюрприз, преподнесенный нам красным домом, оказался чрезмерным даже для него. Загадка на загадке – они сводили нас с ума.
Может, приписка «С любовью» в конце письма и была секретом Беатриче? Но какой смысл признаваться в любви тому, кто никогда не узнает о твоих чувствах? Лоренцо открылась тайная переписка жены и он обезумел от ярости? Тогда почему запечатанные письма так и остались в тайнике?
Главный вопрос был в другом.
– Если кто-то и впрямь навел нас на тайник, следовательно, он знал ее секрет, – сказала я. – Или прикажешь поверить в доброго домового?
Альфредо пребывал в полном недоумении. Имелся лишь один способ выяснить, в чем там закавыка, и Альфредо сам его предложил:
– Вернемся на ферму и прочитаем остальные.
3
– Вот, послушай. – Альфредо показал мне листок и прочитал: – «Дорогой Роман, сегодня у Катерины отпала пуповина. Я сохранила ее в льняном платочке, как прежде с Луиджей и Джакомо».
– Ага, здесь она только-только родила, – заключила я.
Светало. Мы сидели на полу супружеской спальни Лоренцо и Беатриче, обложенные сотнями белых конвертов. Всего мы их насчитали семьсот шестьдесят девять. Невероятно много. Мы их вскрывали и читали одно за другим.
Все они были адресованы загадочному Роману. И нигде никаких дат. Письма, к нашему разочарованию, были собраны в пачки по непонятному принципу. Для начала мы попытались установить хоть какое-то подобие хронологического порядка.
Без сомнения, это был своеобразный дневник Беатриче, который она начала вести сразу после рождения младшей дочери. Выходило, что она писала одно-два письма в день. Нужно было найти самое первое. В нем мы надеялись обнаружить ключ к пониманию всей эпистолярной лавины и того, что двигало этой женщиной. Если, конечно, ключ был. И разумеется, нас особенно интересовали последние письма, которые могли пролить свет на события в доме накануне бойни.
Муторная задача. Мы пытались использовать смену времен года и указания на возраст Катерины, прямые или косвенные. Ее первый зубик, первое произнесенное слово… После двух часов работы безнадежность нашей затеи стала очевидна.
– Сдаюсь! – буркнул Альфредо, в сердцах отбрасывая очередное письмо. – Это невозможно систематизировать. В основном тут какие-то туманные рассуждения, если не полный бред.
Я промолчала. Альфредо поднялся размять затекшие ноги.
– Лучше сосредоточиться на содержании, – закончил он.
Беглый просмотр навел меня на кое-какие мысли, и я предложила:
– Тогда давай изменим подход.
Надежду мы утратили, хотелось спать. Похоже, Беатриче писала без определенной цели, просто из внутренней потребности. Или еще проще: женщина, сидящая одна с младенцем, изливала душу близкому другу, возможно бывшему парню. Пока было ясно одно: никакой Роман на ферме не появлялся.
Что не исключало любовника в прошлом. Адресат был ей очень близок, пусть физически находился далеко, а то и вовсе вне досягаемости, иначе письма были бы отправлены. Никакого участия в событиях он не принимал. Про загадочного Романа, служившего Беатриче лишь предлогом излить душу, мы решили не думать, читать все подряд как бессистемную хронику скромной деревенской жизни и искать любые намеки на истину.
Сквозь ставни сочился дневной свет. Мы приступили. Альфредо устроился в кресле, я же так и сидела, скрестив ноги, на полу. В воздухе витал сладковатый запах – поначалу совсем слабый, он делался все отчетливее и неприятнее. Альфредо вроде бы его не замечал, а я не упоминала.
– «Сегодня мне совершенно не хотелось вставать с постели. Если бы могла, провалялась бы до вечера. Соврала Лоренцо, что у меня болит желудок, лишь бы не отсылать Луиджу в школу, и она хоть один денек присмотрела за малышкой».
– Мне тоже попадалось подобное. – Альфредо вытащил лист из стопки отложенных. – «День ото дня все здесь по-прежнему, и никуда не деться от тягучего времени. Хочется увидеть хоть одно новое лицо, узнать, что творится за горизонтом, где существует другой мир. Города, люди, звуки».
Ситуация постепенно усугублялась.
– «Временами я так устаю, что меня все начинает раздражать, – прочитал Альфредо из другого письма. – Сегодня дети поссорились, не помню уже из-за чего. Я попросила их прекратить, они не послушались. Опять попросила. Без толку. Тогда я начала на них орать. Никогда еще не опускалась до подобного, была терпеливой и уравновешенной, тем более с детьми. Джакомо и Луиджа притихли и уставились на меня так, будто я не их мама, а чужая тетка. Это было ужасно! Хотелось прижать их к себе и просить прощения. Вместо этого пришлось бежать в туалет: меня вырвало. Я отвратительная мать».
Мы с Альфредо переглянулись. Нам обоим не нравилось происходившее с Беатриче. Неадекватные реакции могли быть предвестником нервного расстройства.
– «Мне кажется, в тишине этого дома притаилось что-то злое, – прочитала я из письма, написанного, судя по всему, вскоре после предыдущего. – Иногда я даже нарочно бужу Катерину, чтобы хоть ее плач заполнил обступившую меня пустоту и гробовую тишину».
Чего же боялась Беатриче? Шли месяцы, ее неприятие фермерской жизни и дурное самочувствие становились все очевиднее. Еще один тревожный звоночек: упоминания о «добром домовом» участились. Альфредо обнаружил важный отрывок:
– «Я сыта по горло этой фермой и всеми ее обитателями, в том числе собой. Никому до меня нет дела. Хорошо хоть домовой напоминает мне, что я не пустое место. Сегодня днем кормила Катерину, и мы обе уснули на диване. Помню, во сне я ужасно замерзла, а потом вдруг согрелась. Проснувшись, обнаружила, что укрыта пледом… Не знаю только, радоваться или пугаться…»
– Не нравится мне все это, – сказала я. – Тут не только проблемы со сном. У Беатриче развивается паранойя.
– Вот именно. И чем дальше, тем хуже.
В подтверждение своего замечания он прочитал:
– «Я вне себя от ярости. Кое-что произошло. Напишу хоть тебе, потому что Лоренцо надо мной смеется. Утром я осталась дома одна с Катериной. Услышав ее плач, зашла к ней и увидела, что она обмочилась. В этот момент зазвонил телефон, и мне пришлось пойти ответить… Звонил один из этих чертовых торговцев удобрениями. Клянусь всем, чем угодно, я разговаривала с ним пару минут, не больше, уже повесила трубку, и тут Катерина перестала плакать. Я бегом бросилась к ней. Ничего не случилось, она просто сама успокоилась. Однако, когда я начала менять ей подгузник, обнаружила, что он сухой и чистый… Опять домовой? И что прикажешь теперь делать? Лоренцо говорит, что я сама перепеленала малышку, а потом это напрочь вылетело у меня из головы. Не знаю, что пугает больше, потеря самоконтроля или то, что вокруг творится нечто необъяснимое…»
Выходит, и у Беатриче были провалы в памяти? Лоренцо рассказывал, что его мигрени сопровождались легкой амнезией: то обнаружит ключи в ящике стола, хотя точно помнит, что оставил их на полке, то куда-то переложит лекарство сына от аллергии и забудет, то оставит включенным паяльник.
– Сам он считает, что во всем была виновата головная боль, – напомнила я.
– А почему жена ему не сказала, что и сама страдает от того же? – недоумевал Альфредо.
Вскоре мы обнаружили кое-что похуже.
– «Овчарки гавкают ночи напролет, – прочитала я. – Лоренцо уверен, что кто-то шастает по ферме, пока мы спим, но я думаю иначе. По-моему, этот кто-то уже давно пробрался в дом, и собаки его чуют. Кем бы он ни был, считать его своим „добрым домовенком“ больше не хочется. Как тебе известно, я уже давно чувствую рядом кого-то невидимого. Теперь и собаки все поняли».