Триста четвертая ткнула пальцем в сторону станции метро и коротко сказала:
– Банк.
Я тоже указала рукой примерно туда же и ответила в ее манере – одним словом:
– Магазин.
Через секунду она внимательно посмотрела на меня и показала, будто плачет. Наверное, спрашивала, не плакала ли я. Я ответила:
– Все хорошо.
И в этот момент я очень ясно почувствовала ее заботу – она заметила мои опухшие глаза и переживала за меня.
Купив продукты, я подождала ее неподалеку. Хотела угостить фруктами по дороге домой. Через некоторое время триста четвертая вернулась, бережно прижимая что-то к груди обеими руками. Судя по всему, это был настолько драгоценный для нее предмет, что я даже не стала спрашивать, что там. Мы просто пошли рядом.
Она все смеялась и повторяла, что волосы у нее все-таки немного длиннее моих.
Когда мы вместе заходили в дом, у триста четвертой зазвонил телефон. По тому, как она сказала «онни», я поняла, что звонит, скорее всего, триста третья. Особой необходимости в этом не было, но, чтобы снова не создавать неловкость, как в прошлый раз, я просто слегка кивнула ей на прощание и первой быстро вошла внутрь.
Мы пообщались совсем недолго, но связь с таким чистым человеком приносит что-то вроде утешения. Я подумала: если будет возможность, стоит снова заняться волонтерством. Мне захотелось хоть с кем-то встречаться, разговаривать, чувствовать связь с людьми.
Это был один из тех дней, когда особенно нужен друг.
[Квартира 303]
Страховую выплату перевели без проблем. Сотрудник страховой компании все это время будто внимательно следил за моим лицом. Что он пытался там увидеть? Какую-нибудь дрожь? Проверял, радуюсь ли я смерти мужчины? Но есть вещи настолько естественные, что никакой радости уже не вызывают. Например, то, что завтра снова взойдет солнце. На счете просто прибавилось цифр – вот и все. Эти деньги не изменят мою жизнь настолько сильно, чтобы я пришла в восторг. Нужно копить дальше. А пока придется продолжать подкармливать бесплатной едой всяких капризных клиентов.
Сотрудник сказал, что по внутренним правилам компания обычно подает в суд в подобных случаях, но раз никаких подозрений не нашли, то пока выплату произведут. Однако после этого почти угрожающим тоном добавил, что, если позже появятся основания для обвинений, деньги могут потребовать вернуть. Я не смогла сдержаться – пусть скажет спасибо, что не плюнула ему в морду и не послала куда подальше. Выплачивают по договору, а ведут себя как будто подают милостыню. Ублюдки из страховой двулики, словно Янус: до подписания договора и после – совершенно разные люди. С такими лучше всего разговаривать тем же тоном, что и они. Церемониться с ними не стоит.
Когда мужчина оформлял страховку, его наверняка обрабатывали сладкими речами и обещаниями, а теперь обращаются со мной как с преступницей. Даже если бы он покончил с собой после истечения двухлетнего срока, эти люди все равно смотрели бы на меня свысока. Хорошо, что больше мне не придется иметь с ними дело.
* * *
В тот день мне нужно было зайти к триста четвертой – плановый квартальный визит социального работника. Обычно стоило постучать, как она тут же с грохотом бежала к двери, но сегодня было тихо. Она почти никуда не выходила, кроме магазина с товарами для аквариумов, поэтому тишина показалась мне странной. Мы даже созванивались утром. Я заранее предупредила, что приду днем. Сколько ни стучала – никто не открывал. Ждать бесконечно я не могла. У меня были запланированы визиты к другим людям с инвалидностью в нашем районе, так что встречу с триста четвертой пришлось отложить. Закончив все выезды, я вернулась в офис.
Документы все никак не заканчивались, поэтому я попросила другого сотрудника сходить к триста четвертой вместо меня, а сама осталась в офисе разбирать оставшуюся работу. Но вдруг мне позвонили.
В трубке слышалось только тяжелое, сбивчивое дыхание. Сначала я подумала, что кто-то из коллег-мужчин снова дурачится, но на фоне доносился слишком громкий шум, и меня вдруг охватило нехорошее предчувствие. Дыхание на том конце не прекращалось, и в итоге в трубке прозвучал голос незнакомого мужчины:
– Это скорая. Везем в приемное отделение.
Из-за вечерних пробок машина скорой приехала позже меня. Не успев никого ни о чем расспросить, я пошла следом за каталкой прямо в приемное отделение. Там ко мне одновременно обратились врач и какой-то мужчина в безупречно выглаженном костюме.
– Вы родственница пациентки?
– Вы родственница нашей клиентки?
– Определитесь, пациентка или клиентка.
Мужчина в костюме протянул мне визитку. Агент страховой компании. Он начал объяснять, что из-за участившихся случаев страховых мошенничеств их направили работать прямо в больницы – якобы по совместному запросу страховой ассоциации они проверяют подозрительные случаи. Частная контора без каких-либо полномочий. И что они вообще могут сделать?
В этот момент к нам подошел другой врач с траурным выражением лица и, будто желая утешить, произнес:
– Пациентка скончалась. Время смерти – 17:47.
Триста четвертая умерла. Официально умерла. Так внезапно? Но первым пришло не горе, а потрясение. Врач уже отошел, а страховой следователь все не отставал:
– У нее была оформлена страховка?
Триста четвертая умерла.
Коллега рядом стоял будто в полубессознательном состоянии. Постепенно начали подходить и другие сотрудники центра.
– Девушка? Извините, девушка, вы меня слышите?..
Какой же отвратительный день.
– Послушайте! Вы вообще понимаете, что произошло?! У сотрудников страховых компаний совсем нет ни стыда ни совести? А если у вас умрет кто-то из близких, он тоже будет для вас просто «клиентом»? Так?
Я лишь искренне надеялась, что в следующей жизни триста четвертая наконец станет той замечательной медсестрой, которой так мечтала быть.
[Квартира 302]
Послышались шаги. Незнакомые шаги – раньше я их никогда не слышала. Похоже, кто-то стоял у двери триста четвертой. Стучали несколько раз, но никто не открывал. Потом человек в коридоре кому-то позвонил и спросил, есть ли запасной ключ. Через некоторое время послышалось недовольное ворчание хозяйки триста шестой и звон связки ключей. Но триста четвертая точно дома. Я ведь не слышала ни привычного скрипа двери, ни громкого хлопка – значит, она внутри. Мне стало так любопытно, что я начала расхаживать возле двери и прислушиваться к происходящему в коридоре.
Именно в тот момент, когда триста шестая открыла дверь и уже собиралась уходить, раздалось тяжелое мужское дыхание. Оно будто проглатывало слова, невозможно было понять, что он говорит. Только глухое «у-у-у», почти звериное, словно человек разучился разговаривать.
Триста шестая насмешливо спросила, что с ним такое, но даже по голосу было понятно: мужчина смертельно напуган.
А потом коридор заполнил пронзительный крик триста шестой. Резкий, совсем не похожий на ее обычный хриплый голос. После этого, кажется, триста первая тоже открыла дверь и выглянула в коридор. Она кому-то звонила, повторяя одно и то же:
– Пожалуйста, приезжайте скорее.
С триста четвертой точно что-то случилось. Но мне было слишком страшно выйти наружу.
Через некоторое время за окном замигали маячки – то ли полицейской машины, то ли пожарной. Сирен слышно не было. Только приглушенный шум голосов внизу.
[Следователь]
К смерти невозможно привыкнуть, сколько бы раз с ней ни сталкивался. Я не ради этого становился следователем – не ради того, чтобы снова и снова смотреть на мертвых. Но именно в этом районе почему-то особенно часто приходится иметь дело с самоубийствами. Иногда мне кажется, что наш отдел стоило бы переименовать из убойного в отдел по суицидам.
Когда я снова вошел в квартиру триста четвертой, она уже была мертва. Я раздвинул шторы, и темная квартира наполнилась светом, триста четвертая лежала, верхней частью тела перевесившись через диван. На губах застыла пена. С пола тянуло аммиаком, от дивана – кислым запахом рвоты. Рядом лежала опрокинутая кружка, а в ней все еще опасно плескался цветочный чай персикового оттенка – будто вот-вот прольется. Я слишком часто видел похожую картину в квартирах самоубийц.