– Что значит «утилизируют»? Я заберу прах. И сама развею его.
– Нельзя просто так развеивать останки где попало. Жители могут пожаловаться…
– Ясно.
Мне не хотелось дальше слушать этот холодный голос, поэтому я перебила его на полуслове. И главное – я не могла снова оставить триста четвертую в каком-нибудь темном и тесном месте. Тут и думать нечего.
Через некоторое время мне передали урну с ее прахом. Она оказалась неожиданно легкой и теплой. Я смотрела на этот дешевый пластиковый контейнер без единого узора и думала только об одном: даже на последнем пути рядом с триста четвертой не оказалось цветов, которые она так любила.
Все люди мечтают о красивой смерти. О такой, где лежишь на белоснежной постели, а рядом плачут близкие, и ты спокойно улыбаешься им напоследок. Как бы человек ни прожил свою жизнь, в конце он все равно хочет достойно и красиво уйти. Смерть тесно связана с рождением. Не бывает рождения без плача, и смерти без слез тоже быть не должно. Если в конце жизни по тебе не плачет никто из близких, значит, кто-то обязан сделать это вместо них. В качестве искупления своей вины я решила забыть на сегодня о работе и занялась похоронами триста четвертой.
Я сразу купила билет на ближайший автобус до Йосу. Даже не успела толком подумать, где именно хочу развеять прах. Добравшись до города, еще около часа ехала на автобусе, пока не оказалась у тихого берега. Запах моря, который я так давно не чувствовала, был удивительно свежим. Я огляделась – вокруг ни души. Потом поднялась на невысокий холм и просто плюхнулась на траву. Передо мной раскинулось вечернее море глубокого синего цвета, а закат окрашивал небо в мягкий розовый. Очень красивое место. И почему-то мне казалось, что триста четвертой оно бы тоже понравилось.
Я показала триста четвертой самое красивое море, какое только смогла найти, а потом упокоила ее прах под деревом на краю холма и засыпала землей. В пустую урну я набрала немного земли и пересадила туда корни маленького цветущего дерева – названия его я не знала. Так закончились короткая жизнь и похороны триста четвертой.
«Здесь море гораздо больше любого аквариума. И цветы красивые. И рядом теперь есть друг. Так что живи спокойно».
Я просидела там очень долго, но так и не заплакала. Даже когда пыталась специально вытащить из памяти что-нибудь достаточно грустное для слез, внутри все равно оказывалось больше обиды, чем печали. Только когда совсем стемнело, я встала, стряхнула землю с одежды и медленно спустилась с холма.
Ожидая вечерний автобус на пустой остановке, я мысленно пожелала покоя триста четвертой и своей сестре. Потом села в муниципальный автобус и, глядя на свое отражение в окне, вдруг почувствовала, что оно кажется мне чужим. Не из-за черного парика. И не потому, что с лица исчез пирсинг. Просто теперь из отражения на меня уже не смотрело чудовище с лихорадочно счастливым лицом человека, купившего лотерейный билет с почти гарантированным выигрышем.
Когда я вышла из автобуса и собиралась пересесть на междугородний рейс, вдруг хлынул сильный дождь. Люди вокруг ускоряли шаг и с раздражением смотрели в темное небо, а я впервые за долгое время улыбнулась. Еще немного – и похороны триста четвертой прошли бы без единой слезы. Хорошо, что этого не случилось. Обычно дождь только мешал работе и портил торговлю, но сегодня другой случай. Мне хотелось верить, что этот дождь хорошо напоит цветы рядом с триста четвертой и моей сестрой.
* * *
В дождливые дни я не выходила работать. И тогда вынуждена была слушать, как по коридору разносится громкое пение триста шестой – церковные песнопения.
Но стоило ей начать разговаривать по телефону, как вместо молитв изо рта тут же сыпались проклятия. Ее вера казалась чем-то неправильным, почти опасным – как оружие. От этой женщины никогда не веяло теплом и добротой, о которых говорят верующие. Поэтому даже молитвы в ее исполнении звучали не как хвала Богу, а как режущий слух вой.
* * *
Через несколько дней вместо хозяйки из триста шестой ко мне пришел сам владелец дома. Постучал и спокойно сказал, что долг по аренде стал слишком большим и мне нужно освободить квартиру. Говорил он вежливо, ровным голосом, но за этой вежливостью ясно читалось: если я не съеду – дело дойдет до суда. Почему-то мне даже не захотелось оправдываться или объяснять свое положение. Я просто поблагодарила его за то, что он все это время позволял мне здесь жить. От залога почти ничего не осталось – держаться за это место не имело смысла.
Так я снова оказалась чуть ближе к краю пропасти. Новая комната стоила еще дешевле. Я решила, что это наказание за те мысли, которые когда-то возникли у меня по поводу триста четвертой. За желание ею воспользоваться. Хотя, если подумать, не такое уж это и страшное наказание. К счастью, в этом районе хватало совсем дешевого жилья. Новая комната оказалась тесной и темной, даже днем туда почти не попадал солнечный свет. Это даже не походило на переезд, скорее на «перетащить несколько сумок». Несколько сумок – вот и вся моя жизнь. Мне хотелось, чтобы и сама жизнь весила так же мало, как этот багаж.
В темной тесной комнате я начала по одной вытаскивать игрушечных рыбок, которых когда-то дарила триста четвертой. Расставила их повсюду. День был настолько тяжелым, что даже легкие плюшевые игрушки казались неподъемными. Я поставила рыбок у кровати, возле входа, на подоконнике и долго молча на них смотрела. Мне было жаль, что это место – не море, а сырая тесная комната с влажным воздухом. Точнее, мне было жаль триста четвертую.
Но именно эти яркие рыбки вместе с тусклым светом лампы хоть немного оживляли комнату. И пусть это не солнечный свет, я все равно была благодарна и за него. Я опустилась еще ниже, почти на самое дно, но именно эти вещи почему-то оставались для меня символом надежды – той, за которую нужно держаться, чтобы окончательно не провалиться в отчаяние.
И тогда у меня появилась очень простая мечта: когда-нибудь открыть маленький магазинчик, где я смогу продавать украшения и изделия из кожи, сделанные своими руками, и жить в доме, где хватит места хотя бы для меня одной. А еще – снова заниматься волонтерством. Наверное, даже мне можно мечтать хотя бы о таком.
Глядя на разноцветных игрушечных рыбок, я вдруг осознала, что больше не выгляжу в собственных глазах чудовищем. И в такие дни мне особенно хотелось, чтобы ночью во сне ко мне пришли и сестра, и триста четвертая.
[Квартира 303]
Мне позвонили. Уже сам звонок был неприятен. Голос предельно вежливый, манера разговора тоже, но мысль о том, что снова придется идти в полицию, вызывала раздражение. Просили прийти в качестве свидетеля. Сказали, что время не важно – можно выбрать любое удобное. Я назначила встречу на восемь вечера, после работы.
Думала, все затянется минимум на час, но допрос закончился меньше чем за тридцать минут. И это, честно говоря, порадовало.
Спрашивали в основном о моих отношениях с триста четвертой. Как социальный работник и как соседка по этажу, я рассказала все как есть. Раньше иногда приносила ей капкейки, фрукты и прочую еду, но уже больше месяца к ней не заходила. Даже когда она звонила, разговоры длились не дольше десяти секунд. Больше никаких контактов между нами не было.
Наверное, из-за того, как спокойно я об этом говорила, следователь начал подводить разговор к тому, не грустно ли мне. Но, если честно, грусти почти не чувствовалось. Скорее шок. Когда у тебя за стеной кто-то кончает с собой – это в любом случае потрясение. Тем более если речь о человеке вроде триста четвертой.
Я постаралась вспомнить все, что знала про ее аквариумы и цветы. Следователь спросил, помню ли я тот саженец, который стоял у нее в квартире во время моего последнего визита. Я ответила честно: цветы меня никогда не интересовали, поэтому я не обращала внимания ни на какие саженцы и уж тем более не следила, распустились они или нет.