Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Понятно…

– Но, видимо, он слишком увлекся моментом и снова набросился на меня. Я так опешила, что сильно ударила его по лицу, а потом спросила: уверен ли он, что не пожалеет, если увидит меня без одежды. Наверное, я ударила слишком сильно – видимо, попала куда-то между щекой и носом, – и у него пошла кровь из носа. Белая рубашка сразу стала красной.

– Так…

– Тогда я сама спокойно сняла с себя одежду. А он в ужасе выбежал из квартиры. Я сделала татуировки не потому, что встречалась с бандитами или сама состояла в банде. Просто так я скрывала ожоги. Если присмотреться – кожа под ними неровная, бугристая. Татуировки только на тех местах, которые видят люди. Под одеждой их нет. Может, прямо здесь раздеться?

– Нет-нет. Не нужно.

Несмотря на его попытку остановить меня, я все равно приподняла футболку – и тут же снова опустила.

– Я хотела выглядеть сильной. Потому что иначе люди видели бы только уродство. Лучше вызывать отвращение, нежели страх. Так я защищала саму себя – девушку с ожогами по всему телу. Когда я была маленькой, случился пожар. Я пыталась накормить младшую сестру, и все загорелось. В том пожаре я потеряла ее. И с тех пор всю жизнь жила так, будто это моя вина.

– Вот оно что…

– Лечение ожогов продолжалось совсем недолго. Оно стоило огромных денег, а наша семья не могла позволить себе оплачивать его постоянно. Наверное, родители решили, что тратить деньги на учебу брата в университете куда разумнее, чем неизвестно сколько оплачивать мое лечение. И я не могу сказать, что тогда считала их выбор неправильным.

Следователь молча кивнул.

– Так я и проходила всю среднюю и старшую школу с этими шрамами. Вы вообще можете представить себе подростка с ожогами по всему телу? Даже летом мне приходилось все скрывать под одеждой. Я хваталась за любую подработку, копила деньги и на них сделала татуировки – голову кобры с одной стороны шеи и человеческий глаз с другой. А потом просто сбежала из дома.

– Вот как…

– Для родителей я служила постоянным напоминанием об их чувстве вины. А для брата – чем-то вроде обузы, которую приходится тащить на себе. Тяжелее всего было видеть жалость в их глазах.

– Понимаю.

– После смерти сестры из нашего дома совсем исчез смех. Мне было тяжело, но я думала, что все еще можно изменить. Только моя семья так не считала. Тогда я решила не опускать руки и ушла – строить свою жизнь сама. Мне хотелось сотворить собственный мир. И я начала создавать украшения.

– А… Так вот почему вы делаете эти украшения для девушек.

– Не только для девушек. У меня много мужских вещей.

– А молоток зачем носите? Для самообороны?

– Я понемногу учусь работать с кожей. Это просто инструмент.

– Кошельки там… женские?

– Я вообще не люблю делить вещи на «мужские» и «женские». Хочу делать то, что сможет носить кто угодно. Ограничиваться довольно глупо.

– В любом случае вам пришлось многое пережить в таком возрасте. После татуировок стало легче?

– Я думала, если набью что-нибудь пугающее, сама тоже стану сильнее. Но ничего не изменилось. Внутри я осталась той же. Просто внешне стала выглядеть сильной – этим и утешалась. Каждый раз, когда мне приходилось сталкиваться со своим настоящим телом, было тяжело. Но хотя бы внешне я изменилась. Будто надела страшную маску и спрятала за ней себя настоящую. Так стало спокойнее. Словно на мне появилась броня.

– Моя работа – просто слушать. Надеюсь, вы понимаете. Сигарету?

– Можете не проверять мое криминальное прошлое. Кроме пары штрафов за уличную торговлю и еще одного – за нарушение правил утилизации отходов, когда я пыталась похоронить сбитую кошку, – у меня ничего нет. Я вообще не пью и не курю. У меня травма, связанная с огнем. Как я вообще могла бы курить? Моя погибшая сестра была ребенком с инвалидностью – как триста четвертая. Наверное, поэтому меня к ней тянуло. Вот и все.

Взгляд следователя тут же изменился – в нем появилась жалость. Мне это не особенно нравилось, но после того, как я все рассказала, на душе все равно стало легче.

– Наверное, вам было непросто об этом говорить. Спасибо за сотрудничество.

– Если можно… те игрушечные рыбки, которые я дарила триста четвертой… можно мне их забрать? Я покупала их, думая о своей сестре. Не хочу, чтобы их просто выбросили.

– Я предупрежу сотрудников на месте, забирайте. Мы ненадолго связались с матерью погибшей, но, как только ее алиби подтвердилось, она сразу оборвала связь. Похоже, наличие дочери-инвалида эта женщина хранила в тайне. Она сейчас разводится, и, по ее словам, если выяснится, что она мать-одиночка, могут возникнуть проблемы при разделе имущества. Хорошо, что рядом с триста четвертой оказался кто-то вроде вас.

После короткого допроса я вернулась домой. На двери квартиры триста четвертой уже висела желтая лента с черными буквами:

ВХОД ЗАПРЕЩЕН – ОПЕЧАТАНО – ИДЕТ РАССЛЕДОВАНИЕ.

* * *

Мне отвратительна собственная жадность – то, как я, увидев богатую мать триста четвертой, начала думать о деньгах. Стыдно даже перед погибшей сестрой.

Мне всего двадцать с небольшим. Если бы сестра осталась жива, они с триста четвертой были бы примерно одного возраста.

И вдруг меня накрыло чувством вины перед триста четвертой. Она ведь хотела потрогать мои татуировки – эти бугристые рисунки, которыми я закрывала ожоги. Но как я могла позволить девушке, любившей красивых рыбок и цветы, касаться страшной змеиной головы или выпученного глаза у меня на шее?

БУМ, БУМ.

Я и от тихих звуков всегда вздрагиваю, а от такого грохота по всему телу прошла дрожь. В дверь дубасили кулаком. Так стучать могла только триста шестая. Она пришла требовать аренду, но я ее опередила:

– Кстати…

Мне хотелось узнать, что именно произошло.

Но триста шестая, кажется, так увлеклась историей о триста четвертой, что забыла, зачем пришла. Не пытаясь скрыть своего отвращения ко мне, она будто швырялась словами: триста четвертая наглоталась таблеток и покончила с собой. Оказывается, умственно отсталая была. Она всегда казалась странной. И вообще, кто добровольно пойдет на смерть? Неужели не слышала, что самоубийцы попадают в ад? Только проблемы всему дому создала своей дуростью.

И лишь тогда я поняла: со вчерашнего дня из квартиры триста четвертой действительно не доносилось ни звука. Значит, все это время она уже была мертва.

Но вместо слез меня захлестнуло чувство вины, такое сильное, что перехватило дыхание.

– В любом случае, если до конца месяца не заплатишь аренду – съедешь. От залога у тебя уже почти ничего не осталось.

* * *

Полицейский сказал, что вскрытие закончено и скоро пройдут похороны. Я спросила адрес и переоделась во все черное. Сняла весь пирсинг с лица, надела черный парик и закрыла татуировки длинной одеждой.

Когда я приехала, внутри никого не оказалось. Только большая фотография триста четвертой стояла посреди пустого помещения. Похоже, просто увеличили обычное фото на документы. Маленький зал казался пустым до неловкости – будто гигантский стадион без единого зрителя.

Только потом я поняла, что это даже не похоронный зал, а крематорий. Рядом с печами крошечный, жалкий уголок с одиноко стоящим портретом триста четвертой. Над входом висела табличка: «Временное хранилище невостребованных тел». Наверное, тот равнодушный следователь просто перепутал похороны с кремацией.

Из чувства вины я осталась и не уходила. Но сколько ни ждала – никто из родственников так и не пришел. Триста третья ненадолго появилась, но выглядело это так, будто она приехала только как социальный работник – оформить бумаги о смерти. При виде меня она заметно вздрогнула, но тут же отвела взгляд и почти сразу ушла. В итоге рядом с триста четвертой осталась только я. Когда кремация закончилась, ко мне подошел сотрудник и сухо сказал:

– Если никто не заберет, прах временно поместят в колумбарий, а затем утилизируют.

788
{"b":"982958","o":1}