Следователь спросил, пила ли триста четвертая чай. Я ответила, что советовала ей отказаться от сладкой газировки и перейти на что-нибудь полезное. Говорила, что ей стоит следить за здоровьем, немного похудеть, ухаживать за цветами на лоджии и почаще сидеть на солнце – ради витамина D.
Конечно, бо́льшую часть моих слов она толком не понимала. Но триста четвертая верила мне безоговорочно и всегда старалась делать именно так, как я рекомендовала. Не слишком умная, зато хорошо выдрессированная собака.
Я плохо разбираюсь в цветах, но знаю, что чай из гибискуса считается полезным, особенно для женщин, да и цвет у него красивый. Поэтому однажды я порекомендовала его триста четвертой. Уже на следующий день она, тяжело пыхтя, притащила домой огромный горшок с гибискусом. Потом целыми днями повторяла это слово, будто заучивала что-то сложное: «Гибискус, гибискус…» Даже звонила переспросить. Но я так и не сказала ей, что достаточно просто произнести «гиби», чтобы я поняла.
Как и можно ожидать от человека, помешанного на цветах вроде гибискусов и анютиных глазок, вся лоджия у нее была заставлена горшками. Иногда, когда я заходила к ней, она даже готовила травяной чай. Но меня это совершенно не интересовало – я предпочитаю крепкий эспрессо.
Я просто рассказывала все по порядку, но следователь снова вернулся к разговору о саженце. Пришлось повторить то же самое: цветы меня вообще не интересуют.
Потом он начал спрашивать про банковский счет триста четвертой. Я не выдержала и резко спросила, откуда вообще мне может быть известно, что происходило с ее счетом. Меня буквально трясло от раздражения: это же допрос с готовым обвинением – и ни одного доказательства.
Я понятия не имела, зачем триста четвертая снимала деньги, которые годами копила из пособия по инвалидности. И почему вообще меня об этом спрашивают. Неужели этот бездарный следователь всерьез думает, что социальный работник имеет доступ к чужим банковским операциям?
– Если у вас еще остались вопросы, приносите уже ордер. Я и так слишком много раз приходила на эти ваши допросы. У любого сотрудничества есть предел. Вам не кажется, что для обычного человека это уже перебор?
Ни доказательств, ни логики – просто попытка любой ценой вытянуть признание. Не расследование, а какая-то средневековая охота на ведьм.
[Квартира 301]
Мне часто встречаются люди, у которых совсем нет внутреннего стержня. Они легко поддаются чужому влиянию, их мотает из стороны в сторону, а душа у них настолько слабая, что в ней совсем нет опоры. Это люди с рыхлой, бессильной почвой внутри – на такой земле невозможно вырастить собственный стержень.
Для таких людей лучший метод лечения – жестко поставить их на место. Чтобы наконец очнулись, нужно напугать: взглядом, голосом, выражением лица – так, чтобы пробрало до костей. А если вдобавок сказать именно то, что они меньше всего хотят услышать, эффект будет еще сильнее. Чем слабее человек, тем сильнее должно быть лекарство.
* * *
Ну надо же, кто к нам пожаловал. Триста шестая собственной персоной – гостья, которую я давно ждала с особым нетерпением. Я и без того собиралась когда-нибудь как следует поставить ее на место, а она сама пришла. Видимо, сам Бог послал ее ко мне.
Похоже, она даже не знала, что святилище принадлежит той самой девице из триста первой. Интересно, сколько она колебалась, прежде чем переступить этот порог со своей жалкой, поверхностной верой. И надо же было видеть ее лицо, когда выяснилось, что здесь обитаю именно я!
С трудом сдержав улыбку, я постаралась сохранить серьезное, почти суровое выражение лица. Триста шестая заметно вздрогнула, осторожно присела и неловко пробормотала: не ожидала, мол, увидеть тут меня – думала, я из девиц, что в барах работают.
Наверное, ее разбирал стыд за то, что она заявилась сюда, будучи прихожанкой своей церкви, поэтому триста шестая начала что-то мямлить про подругу, которая якобы ее сюда отправила.
– Припечет – идут куда угодно. Хоть в церковь, хоть в храм, хоть к шаманке. – Потом я снова посмотрела на нее пронизывающим взглядом и велела говорить по существу.
Не знаю, что именно на нее так давило – мой густой макияж, полумрак комнаты или что-то еще, – но рядом со мной триста шестая будто начала сжиматься. Ее огромное тело словно становилось меньше. Губы поджались, плечи опустились, вся она как-то скукожилась. В конце концов стала похожа на испуганную собаку, внезапно сделавшуюся удивительно покорной.
– С первого взгляда видно: жизнь у тебя совсем пошла наперекосяк, вот ты сюда и приползла.
– …
– Что уставилась? Из-за сына пришла, да?
– Да… Судьба у меня незавидная – до сих пор нигде не устроилась, перебиваюсь уборками.
Триста шестая сидела, сложив руки, и отвечала мне на удивление почтительно.
– Вижу за твоим плечом судьбу твоего сына… Ну-ка… Вокруг него слишком много людей крутится. Он, случайно, не в сетевом бизнесе работает?
– Как вы… узнали?..
– Дура старая. Надо было сразу выбить из головы своего сына надежды на эти финансовые пирамиды. Он ведь живет за счет того, что обманывает других!
– Тогда что же теперь…
– Судьбу не перепишешь. Хотя… Сначала нужно успокоить духа, который вцепился в вашу семью.
Я говорила с триста шестой на «ты», хотя она годилась мне в матери. И мне откровенно нравилось это чувство. Шаманка – единственный человек, который может прикрываться именем богов и говорить что угодно кому угодно: старшим и младшим, мужчинам и женщинам, богатым и бедным.
Больше всего я любила тот момент, когда удавалось нащупать чужую слабость. Потому что слабости напрямую превращаются в деньги. А еще лучше – когда человек сам показывает тебе свою слабость. Как собака, которая переворачивается на спину и подставляет живот в знак доверия, эта старая псина сейчас сама подставляла мне свое самое уязвимое место.
– Я просто хочу понять, как жить дальше…
Некоторое время я молча смотрела ей в глаза, потом опустила веки и медленно произнесла:
– Судьба у тебя и без того тяжелая, но дело не только в этом. Сам дом плохой. За твою ногу крепко держится злой дух и не отпускает. Тебе лучше уйти оттуда и ни разу не оглядываться. В таком месте может выдержать только кто-то вроде меня. Ты ведь и сама прекрасно знаешь, сколько людей уже погибло в том доме.
Триста шестая так и сидела молча, не зная, что ответить, и тогда я продолжила:
– У тебя ведь один сын, да? И ты до сих пор живешь с жалкой надеждой, что он однажды начнет содержать тебя? Благодаря этой своей финансовой пирамиде?
– …
– Так… Муж есть, но вместе вы не живете.
– Вы даже мужа видите?
– Сначала нужно отцепить от тебя всю налипшую нечисть. Только тогда перед смертью ты хоть какие-то деньги в руках подержишь. А пока у тебя судьба человека, который умрет в одиночестве. Да и вообще, деньги у таких, как ты, я не беру – от них одна скверна. Так что проваливай.
– Но все-таки… прошу, скажите, что мне делать.
Я молча покачала головой.
– Что мне делать?.. Пожалуйста.
Тогда я тяжело вздохнула и заговорила снова:
– Бросай все. Вообще все, до последнего. И возвращайся к мужу. Хоть ползком, но держись рядом. Какой бы он ни был – только он один сможет тебя спасти.
– Но и ему, и мне еще нужно зарабатывать… копить…
– И перестань собирать деньги ради сына. Эти деньги его не спасут – они станут для него ядом. До чего же ты глупая. Я ведь сказала: сначала нужно отцепить духов, которые к тебе прилипли!
Я оборвала ее на полуслове, когда она попыталась что-то ответить, а потом добавила напоследок:
– Иначе твой сын умрет. Сейчас рядом с ним бродит дух самоубийцы – тот самый, что уже унес несколько жизней на третьем этаже. Такие духи всегда забирают самое дорогое. Неужели ты этого не понимаешь? Или опомнишься только после того, как потеряешь сына?
Быстрое лекарство из страха всегда действует лучше всего. Я знала: единственное, что способно привести триста шестую в чувство, – это семья. Она прожила всю жизнь, цепляясь за свою веру, и теперь мне оставалось только с радостью наблюдать, насколько крепок фундамент, на котором держится ее мир.