Почему я не подчинилась? Для чего осталась? Она узнала, что я прячусь под фальшивым именем, и расценила это как угрозу. Я даже не удосужилась сказать ей, как меня зовут на самом деле, и Альфредо, уважая мое желание, тоже не сказал. Надо было предположить, что девочка выкинет что-нибудь в этом роде, но я не брала в голову, посчитав, что она ограничится угрозами и истериками.
Близился вечер. Кто-нибудь из нас то и дело заезжал домой, проверяя, не вернулась ли беглянка. Ее мобильник по-прежнему не работал. Альфредо нервничал все сильнее. Я знала, его приводила в ужас мысль, что дочь останется на улице после заката. Весь день он втайне надеялся, что с наступлением сумерек Грета вернется, как привыкла поступать с самого детства. Но ледяная мгла близилась, а девочки не было.
Когда мы с ним в очередной раз столкнулись у крыльца, его было не узнать. Альфредо, парализованный ужасом, обретался словно в другом мире. Тривиальный подростковый побег превратился для него в воплощенный кошмар. Он думал, а может быть, знал наверняка, что с наступлением ночи придет настоящая опасность.
Очень хотелось что-то сделать, вот только что?
– В крайнем случае будем искать всю ночь, – бодро заверила я.
Он как-то неуверенно кивнул.
Прежде чем покинуть виллу, я поднялась в спальню, чтобы надеть свитер потеплее. Альфредо ждал внизу. Войдя в комнату, я увидела то, отчего сердце ушло в пятки. Если до этого мои угрызения совести были, в общем, абстрактны, теперь стало ясно: случившееся – исключительно моя вина.
На неубранной кровати стоял раскрытый ноутбук. Накануне вечером я захватила его из кабинета, а потом уснула, читая свои заметки для романа, который еще не факт, что напишу. Уснула, оставив включенным и не заблокировав паролем. Экран был темным, но едва я коснулась тачпада, ноутбук ожил, подтвердив мои худшие опасения. Появилась страница с описанием моей жизни в Назарете.
Грета все прочитала.
Я готова была убить себя на месте, и тут меня осенило. По спине пробежала дрожь. Я слетела по лестнице, Альфредо ждал на крыльце. В жизни не забуду, как потемнели его глаза, когда я крикнула:
– Грета в красном доме!
3
Фары осветили велосипед, прислоненный к воротам фермы. Я не ошиблась, только облегчения это не принесло.
Едва заглушив мотор, Альфредо выскочил из машины и бросился к дому. Я на ватных ногах двинулась за ним. Ужасно не хотелось туда возвращаться. В гробу я видала тайны, копошащиеся за этими стенами, но не оставлять же Альфредо. Он уже был внутри. Я слышала, как он мечется по комнатам, зовя Грету. И, переведя мобильный в режим фонарика, пошла на его голос.
Ночью дом выглядел куда более зловещим. Луч света выхватывал то вешалку с одеждой, то шкаф, то картину… И плетенные из роз кресты, разумеется. Свет словно пробуждал предметы ото сна, и я торопливо отводила его в сторону, не желая их тревожить.
В гостиной я больно ударилась коленом, налетев на комод, и оперлась о стену. Взгляд упал на камин. Семейное фото, сделанное за несколько дней до убийства, исчезло. Не веря своим глазам, я пялилась на ржавый гвоздик, где оно висело. Кто его снял? Их улыбающиеся лица с самого начала преследовали меня, особенно взгляд Катерины. Ну и моя идея, будто за тем, как она смотрит на красный дом, скрывается какая-то тайна.
Тут я поняла, что осталась одна: голос Альфредо больше до меня не доносился. Меня охватила паника, исчезнувшее фото пробкой вылетело из головы. Затем я услышала, как он торопливо поднимается по лестнице, и поплелась за ним.
– Солнышко мое… Лапочка моя, что, что с тобой?
Голос Альфредо раздавался в супружеской спальне. Значит, Грета нашлась. Я двинулась туда. В свете мобильника увидела ее: она сидела в углу, обхватив колени. Девочка тихо раскачивалась вперед-назад, вперед-назад… Альфредо тряс ее за плечо, пытаясь привлечь внимание. Глаза у нее были широко раскрыты, взгляд остекленел. Это была уже не Грета. Во всяком случае, в том, что мы нашли, общего с Гретой было мало. Как будто ее сознание улетучилось, оставив здесь пустую оболочку. Или, наоборот, подлинная Грета нашла безопасное местечко глубоко-глубоко внутри себя.
Вокруг были разбросаны бесчисленные мелкие обрывки бумаги. Тайник с письмами опустел. Девочка прочитала мои записки, отправилась на ферму и разорвала письма в мелкие клочки. Восстановить их было невозможно. Этим она хотела положить конец нашему расследованию, отнимавшему у нее отца, и немедленно изгнать меня из своей жизни.
Не осознавая того, Грета причинила большой вред. Мы утешались мыслью, что в каком-нибудь письме Беатриче черным по белому написала о намерении убить детей. Теперь же все было кончено: мы навсегда останемся связаны с Лоренцо – единственные хранители его секрета. Мы будем знать, но не в силах доказать, что́ на самом деле случилось десять лет назад. Кто нам поверит? Бремя правды, доставшейся нам, было равносильно продолжению его пожизненного заключения.
Тут до меня дошло: что-то не сходится. Разорвав письма, Грета могла спокойно уехать.
Почему же она осталась?
4
Идти сама Грета не могла. Альфредо поднял ее на руки, отнес в машину и посадил на заднее сиденье. Вновь полил дождь. Из-за непогоды мы целый час добирались до ближайшей больницы. Словно вернулась ночь, когда Беатриче пришлось рожать дома. В неотложке нас успокоили: все показатели у девочки в норме, а шок, осложненный СДВГ, связан, скорее всего, с пережитым стрессом. Говорить Грета по-прежнему не могла.
Альфредо позвонил психологу Греты, и та тоже предположила, что дело в «эмоциональном всплеске»: переизбытке эмоций за короткое время. Врач спросила, что могло спровоцировать шок, и Альфредо, помолчав, ответил, что не имеет понятия. Не сказал он и о том, где мы нашли Грету.
Мое чувство вины лишь возросло. Несколько раз я порывалась рассказать о пропаже семейной фотографии, но не задалось. Могла ли ее взять Грета? И где фото теперь? Об этом знала лишь сама девочка, ушедшая теперь куда-то в себя, а дергать Альфредо мне не позволяла совесть.
Была и другая причина, по которой я помалкивала: острое предчувствие, что Грета к пропаже фото не имеет отношения. В красном доме с девочкой что-то случилось – что-то такое, чего она не предвидела, когда явилась туда уничтожить письма. Пока она не будет в состоянии сама все рассказать, пусть лучше Альфредо остается в неведении.
Грете предстояло остаться под наблюдением врачей по меньшей мере на ночь. Ей дали успокоительное и надеялись, что к утру девочка придет в себя. Альфредо, разумеется, остался с ней. Меня же в час ночи предложила подбросить до дома медсестра, у которой закончилась смена.
Войдя, я тут же свернулась калачиком на ковре перед камином и закурила. По-хорошему, надо было принять горячий душ и поесть, но мысли о еде вызывали отвращение. Хотелось просто слушать шум дождя, укрывшись в уютном и безопасном «пузыре». Увы, это было невозможно. Я чувствовала себя в опасности, как никогда прежде.
Даже с Ником было легче, при всем его умении наводить на меня страх. О, он умел пугать разнообразно и изощренно! Даже краткой, чуть дольше обычного, паузы в его речи хватало, чтобы иллюзия защищенности разлеталась вдребезги. Нику нравилось меня мучить.
Я не знала, с чего мне вдруг вспомнился Ник. Попыталась убедить себя, что в такую чу́дную ночь любая, даже самая жуткая мысль о прошлом должна успокаивать, но сарказм не помог.
Мой взгляд мазнул по окну на крыльцо, и я вскочила. Там кто-то был. Я медленно подкралась поближе. По слегка запотевшему стеклу бежали ручейки воды. Старая белая овчарка сидела перед дверью, не обращая внимания на ливень. Сидела и ждала меня.
5
Я вышла на крыльцо, постояла немного. Пес не двигался.
Сейчас-то мне понятно, что всего дальнейшего можно было избежать. Надо было остановиться. Надо было понять, что произошедшее с Гретой – это зловещее предупреждение. Удовлетвориться найденной истиной и тем, что мы с Альфредо раскрыли загадку десятилетней давности. Узнала я тайну Беатриче? Узнала. Чего мне еще?