– С моих семи лет мы каждый вечер сидели с отцом за этим столом и ужинали, почти всегда в тишине. Когда мы убирали тарелки, он уходил к себе в кабинет проверять работы, а я убегала наверх, в свою комнату. И так было каждый вечер.
Ума стучит в стеклянную входную дверь. Появившийся в коридоре мужчина смотрит на нее и замирает. На мгновение мне кажется, что он нам не откроет, но в конце концов он подходит ближе и поворачивает защелку.
– Я не ждал тебя так рано, – говорит он, приветствуя дочь.
– Не наше обычное воскресное время, но мне нужно с тобой поговорить, – отвечает она.
Он держит руку на дверной защелке и прямо смотрит на меня.
– Муж не с тобой? – спрашивает он.
– Эдвард в Лимингтоне. Просил передавать тебе наилучшие пожелания.
– Профессор Джа, – киваю я, – я Бен Харпер.
– Бен – мой друг, – добавляет Ума. – Он…
– Журналист. – Выражение лица Маниша Джа становится суровым.
– Пожалуйста, папа, я хочу, чтобы ты просто его выслушал.
Профессор Джа отступает в сторону. Идет, сцепив руки за спиной и держа плечи прямо, с нами в гостиную. Полированный пол, светлые стены и темная деревянная мебель – за комнатой тщательно ухаживают. Снаружи виднеется маленькое патио, где над кованым столиком раскрыт яркий зонт.
– Я работал в саду, – говорит он, указывая на стопку бумаг, лежащую под большим стеклянным кувшином. Затем спускается на веранду.
– Папа, осторожно, – говорит Ума, когда отец, чтобы удержать равновесие, опирается рукой на спинку стула.
– Прошу, – говорит он, предлагая нам сесть. – Налить вам воды с лаймом?
– Я принесу стаканы, – говорит Ума.
– Я еще не настолько дряхлый, – отвечает он и берется за дверную ручку, чтобы подтянуться и снова войти внутрь. Его высокая, худощавая фигура кажется хрупкой; когда-то густые волосы теперь заметно поредели.
Садясь рядом со мной, Ума наклоняется ко мне.
– Он отказывается признать, насколько химиотерапия его выматывает.
– Как он держится?
Она чуть склоняет голову набок.
– Вполне неплохо, но он упрямый и не хочет сокращать нагрузку, а это безумие.
Профессор Джа возвращается к столу и наливает нам обоим воды.
– Ты нормально ешь? Ты же знаешь, это важно.
– Всегда. Если не хочется готовить, иду в паб.
– Надеюсь, не слишком много пьешь?
– Очень вкусно, – говорю я, отпивая из стакана и прерывая их разговор.
– Рецепт матери Умы. – Профессор Джа садится напротив меня. – И что же именно вы пришли мне рассказать, мистер Харпер?
– Папа, на прошлой неделе Бен написал статью к тридцатой годовщине смерти мамы.
– Одна студентка прислала мне ссылку. Я статью прочитал. Мне жаль, что ты не сочла возможным поговорить с отцом прежде, чем с журналистом.
– Папа, давай не сейчас. Я не хотела пропустить годовщину.
Профессор Джа поднимает руки.
– Как видите, у меня много работы. Если вам есть что сказать, говорите.
– Я хочу, чтобы ты выслушал, – говорит Ума.
Ее отец смотрит на меня и ждет. Я объясняю ему, что, публикуя статью к годовщине, мы надеялись найти новых возможных свидетелей. Последовавшие за этим угрозы в адрес Умы стали неожиданным и весьма неприятным последствием.
– Но вы сказали, что этот человек теперь мертв? – спрашивает он. – Тот, кто угрожал Уме.
– Да, – отвечаю я.
– Хорошо.
– Но, папа, полиция сейчас допрашивает его девушку. Если кто-то заплатил ему за то, чтобы он мне угрожал, она, возможно, сможет сказать, кто именно. Ты понимаешь? Кем бы ни был этот человек, полиция его арестует.
– Эта его девушка меня никак не касается.
– Папа! Ты не слушаешь! – восклицает Ума, и в ее голосе звучит раздражение.
Она отталкивает стул, и металл скрежещет по плитке патио.
– Шерил Генри утверждает, что в “Розе и короне” какой-то индийский мужчина заплатил Лиаму Кейну, чтобы тот угрожал мне.
Профессор Джа смотрит на дочь.
– И вы приходите с этим ко мне? Моя собственная дочь предъявляет мне обвинения. Как вы смеете? – Он резко выбрасывает руки вперед, и стеклянный кувшин с грохотом разбивается о каменный пол патио.
Глава 48
Я резко вскакиваю на ноги.
– Давайте, я принесу что-нибудь, чтобы убрать.
– В шкафчике под лестницей есть щетка, – говорит мне профессор Джа.
Я вхожу в гостиную, но тут же слышу, как он обращается к Уме.
– Ты все-таки моя дочь! Ты приводишь сюда этого человека и начинаешь обвинять меня?
– Нет, пап, я просто пытаюсь понять. Я не обвиняю тебя, но ты никогда ничего не рассказывал мне о том, что происходило до смерти мамы.
– Ты была слишком мала, чтобы помнить угрозы, которые поступали твоей матери. Я умолял ее, но она все равно отказывалась прекратить свою кампанию.
– Почему она не остановилась, когда угрозы участились?
– Не знаю.
На мгновение повисает тишина, потом он продолжает:
– Ей будто хотелось подвергать себя опасности.
– Ты правда так думаешь? Работа мамы дала женщинам голос.
– Ума, это должно прекратиться. Я не желаю снова через это проходить.
– Пап, уже слишком поздно. Я не остановлюсь, пока не узнаю правду. И полиция тоже.
В шкафу в прихожей, забитом коробками, я нахожу пластиковую щетку и совок. Когда я возвращаюсь в гостиную, Ума снова сидит рядом с отцом.
– Что бы ни спрашивала я, полиция будет допрашивать тебя куда жестче.
– Я не платил никому, чтобы тебя терроризировали. Это ты хочешь от меня услышать? Ума, неужели ты правда такого низкого мнения обо мне?
– Ты мой отец. Я и так не верила, что это был ты.
– И все же ты задаешь мне этот вопрос.
– Потому что ты не был со мной честен. Если ее жизни угрожала опасность, почему моя мать так упорно хотела продолжать?
Когда я снова выхожу наружу, они оба молчат.
– Дайте-ка я. – Ума забирает у меня щетку. Она наклоняется под стол, чтобы смести стекло. – Бен, скажете ему, что полиция захочет с ним поговорить?
Я присаживаюсь на край стула.
– Профессор Джа, простите, что вторгся в ваш дом, но Ума попросила меня о помощи. Похоже, можно с уверенностью сказать, что кто-то заплатил Лиаму Кейну, чтобы он угрожал Уме так же, как кто-то угрожал вашей жене тридцать лет назад.
– Это был не я.
Сидя напротив профессора Джа, я не вижу причин ему не верить. Как и Ума, он большую часть жизни прожил с болью. Чтобы справиться с этим, он замкнулся в своем маленьком мире, отгородившись от внешнего.
– Шерил Генри сказала, что в “Розе и короне” Лиаму Кейну заплатил какой-то индиец. Вы не знаете, кто бы это мог быть?
Ума кладет щетку и садится рядом со мной.
– Пап, – мягко говорит она, – мы хотим помочь.
Профессор Джа качает головой.
– Ну, утверждает эта девушка, что ее парню заплатил какой-то индиец. Британских индийцев почти два миллиона. К этому можно прибавить как минимум еще полтора миллиона выходцев из Пакистана, поскольку я сомневаюсь, что эта девушка знает разницу.
– Пап, дело не в этом. Это было в “Розе и короне”!
– В Ортоне многонациональное сообщество.
Ума откидывается на спинку стула, складывает руки на груди и отворачивается от отца.
– Ты невозможен. Ты не хочешь помощи.
Мы сидим молча, пока я не поворачиваюсь к Уме.
– Думаю, мне лучше уйти. Оставлю вас двоих поговорить.
Она касается моей руки.
– Спасибо, что пришли. Мне жаль, что отец не оказался более сговорчивым.
– Заходите вечером к нам, если получится, – говорю я.
– Зайду.
Я протягиваю профессору Джа руку, и он удостаивает меня коротким, небрежным рукопожатием. Внутри, при солнечном свете, заливающем гостиную, я впервые замечаю тонкий слой пыли на отполированном полу, потертости на светлых стенах и царапины на темной деревянной мебели. За спиной я слышу, как профессор Джа говорит дочери:
– Я мог бы быть тебе лучшим отцом, но без твоей матери, наверное, просто не знал как. Я делал все возможное, чтобы защитить ее, но она твердо решила продолжать. Несмотря на постоянное давление со стороны нашей семьи, я всегда ее поддерживал.