– Чокнутый, но не настолько, чтобы требовались ПММХ.
«Принудительные меры медицинского характера», – автоматически перевела я про себя. То есть принудительная госпитализация лиц с явными психическими расстройствами, представляющих опасность для себя или окружающих.
– А в чем это проявлялось? – спросила я.
– Разговаривал сам с собой на каком-то иностранном языке, почти все время молился, стоя на коленях, а потом проклял нас всех.
– Проклял? – удивился Альфредо.
– Ну, мне так показалось по его тону. Никто из нас не понял ни слова.
Лично я сумасшедшим такого типа не назвала бы. Странным – возможно, но умалишенным и даже незабываемым? Это вряд ли. Значит, было что-то еще, чем Братка Вылк произвел неизгладимое впечатление на карабинеров. О чем-то рыжая не упомянула.
– И все? – скептически пожала плечами я. – Болтливый религиозный иностранец, ругающийся на непонятном языке?
Рыжая смутилась:
– Этот тип был бродягой, так? То есть спал где придется, не мылся. Тем не менее от него хорошо пахло.
– В смысле? – Альфредо недоуменно посмотрел на нее.
– В камере, где он сидел, пахло… вроде как цветами… И запах был… – Она явно не находила слов.
– Невыносимым, – закончила я за нее.
– Точно, – кивнула рыжая. – Следовало бы дождаться переводчика и снять показания, но оснований для продления задержания не имелось. Ничего противозаконного он не совершил, так что мы его отпустили. Позже нашли перевод его прозвища с болгарского.
– И что же оно означает? – поинтересовался Альфредо.
– Братец Волк.
5
Подходящее имя для бродячего проповедника.
Какой-нибудь фанатик или одержимый с психическими отклонениями. Так или иначе, внезапно всплывший религиозный мотив выставлял события десятилетней давности в еще более тревожном свете.
И запах. Приятный запах, исходивший, по словам карабинерши, от бродяги. Я назвала его «невыносимым» по ассоциации с приторным цветочным ароматом в комнате, где мы разговаривали с Лоренцо. Альфредо, описывая свое пребывание в красном доме, тоже о нем упоминал: «На втором этаже витал странный запах, сладкий, терпкий, тошнотворный и одновременно притягательный». Не исключено, впрочем, что я усматривала связи там, где их не было и в помине.
Выбора не оставалось, и мы продолжали искать Братца Волка. У Альфредо возникла новая идея. В окрестностях Назарета хватало заброшенных ферм, многие давно превратились в руины. Я не спрашивала его, что сталось с владельцами. Вероятно, просто вымерли. Никто не покидал Назарета, и его земля, одарив людей своими плодами, взамен забирала тела. Такие руины – отличное убежище для бездомного.
С задержания Братца Волка карабинерами прошло три года, но Альфредо надеялся, что тот все еще шныряет где-то поблизости. Обосновать свою надежду он не мог, но я не возражала, памятуя о собачьем лае, разбудившем меня на вторую ночь в Назарете. Были то белые овчарки или какие-то другие собаки, я, конечно, не знала и Альфредо о них не рассказывала. Однако в случайное совпадение не верила.
Нас одолевали странные предчувствия. С того момента, как мы начали раскапывать это старое дело, возникло ощущение, что нас окружают некие темные силы.
Мы колесили по полям, высматривая заброшенные фермы. Точно обломки кораблекрушений, дрейфующие в бескрайнем море. Их оказалось куда больше, чем я ожидала. Везде одно и то же. Мы сворачивали на подъездную дорогу к останкам сооружений, выходили из машины и начинали обыск, нарушая их кладбищенский покой.
Пробираться в развалины было нелегко. Мешали разбухшие от влаги двери, разросшиеся кусты и кучи мусора. К тому же почти всегда имелась опасность, что обвалится потолок или пол провалится под ногами. Или кто-то из нас оступится на ветхой лестнице, ухмылявшейся, словно щербатый рот. Иногда внутри еще оставались мебель и предметы интерьера минувших времен. Декорации давно отыгранного спектакля. Но среди этих свидетельств прошлой жизни не было следов чьего-то недавнего пребывания.
Чем дальше мы продвигались, тем муторнее становилось на сердце. Тень невидимой опасности сгущалась. Мы будили духов этих жилищ в поисках человека, вероятно знавшего то, что нам не хотелось бы знать. И даже не задумывались о том, что будем делать, если его найдем.
Мы продолжали кружить по полям, и уже в сгущающихся сумерках Альфредо заметил в полукилометре слева двухэтажный дом с провалившейся крышей.
– Давай заедем, – предложила я.
– Уже поздно. – Он кивнул на заходящее солнце. – Лучше завтра.
– Нет, давай сейчас, – настаивала я. – Это же совсем рядом, мы быстренько.
Мы заехали довольно далеко, и мне ужасно не хотелось вновь туда возвращаться на следующий день. Альфредо вздохнул, но послушно свернул на ухабистую грунтовку.
Выйдя из машины, мы осмотрелись. Запустение давило, можно сказать, физически, и нам сделалось неизъяснимо жутко. Теперь-то я разобралась в сложной гамме наших эмоций, но тогда они казались мне просто смутной тревогой.
Спустя годы я поняла, что следовало прислушаться к предчувствиям и бежать оттуда со всех ног. Увы, мы этого не сделали, хотя предупреждение было недвусмысленным. Ветер трепал ветви старого вяза, и между его порывами из дома вдруг донесся заунывный вой. Как будто вожак стаи созывал своих волков. Мы переглянулись, а затем, не говоря ни слова, направились к дому.
Едва переступив порог, мы поняли, что это выл ветер в прорехах крыши и разбитых окнах, играя на голых стропилах, словно на губной гармонике. Разделившись, мы обследовали первый этаж. Никого. Но, сойдясь у подножия лестницы, в тусклом вечернем свете мы увидели многочисленные следы на пыльных ступенях. Кто-то часто ходил наверх. Интересно, носил ли этот кто-то цилиндр и черные сапоги?..
Я ухватилась за перила, на вид вполне крепкие, и уже поставила ногу на первую ступеньку, но Альфредо схватил меня за руку.
– Надо уходить, – нервно прошептал он и указал взглядом на окно.
Солнце уже почти скрылось, разлив жидкий огонь над горизонтом.
– Я быстро.
Альфредо разжал хватку и нехотя последовал за мной.
В узком коридоре зияло несколько пустых дверных проемов. Мы решили вновь разделиться, но так, чтобы оставаться в пределах слышимости. Я осматривала комнаты слева, он – справа. Альфредо, подстегиваемый страхом, действовал быстрее меня, но именно мне довелось кое-что найти во второй комнате. Под окном лежала куча тряпья, рядом на полу чернело старое кострище. Логово бродяги.
Прежде чем позвать Альфредо, я подошла поближе и увидела под грудой одеял неподвижные очертания небольшого тела.
6
– Альфредо, подойди-ка сюда, – негромко позвала я.
Было очень страшно разбудить того, кто лежал под одеялами. Страх совершенно иррациональный: спящий не шевелился. Подойдя, Альфредо застыл столбом. Силуэт он заметил сразу. Думали мы об одном и том же.
– Наверное, надо куда-то позвонить? – неуверенно спросила я.
Он покачал головой, не отрывая взгляда от грязной кучи, и вдруг громко произнес:
– Там никого нет, это просто тряпки.
Он старался выглядеть спокойным, но его выдавала дрожь в голосе. Присев на корточки, Альфредо протянул руку к одеялу.
– Не надо! – вскрикнула я.
– Давай сначала удостоверимся, а потом решим, звонить или нет.
Солнце исчезало на глазах, словно угодило в ловушку где-то за горизонтом. На стене играл оранжево-золотистый луч, и он явно не собирался задерживаться надолго. Скоро дом погрузится во тьму. Альфредо медлил, будто вел в уме обратный отсчет, борясь с самим собой. Промедление очень нервировало. Наконец он решился и откинул одеяло.
– Твою же мать! – выругалась я.
В воздух поднялось облачко пыли и шерсти, мы оба отшатнулись, зажав нос. На рваном матрасе лежали мумифицированные останки собаки. Судя по шерсти и форме морды, труп белой овчарки. Мы оба подумали, что это одна из собак Лоренцо. Никаких доказательств, но не могло же это быть совпадением. Значит, сюда приходил Братец Волк.