После этого они зашли в церковь. Несколько минут они слушали песнопения, потом оставили кое-какое пожертвование и отправились в булочную, где Дирдре купила большой, нарезанный ломтиками белый хлеб и дешевый бисквитный торт с красным желатином и кремом из маргарина и порошкового молока, после чего они вернулись домой. Мистер Тиббс сразу лег в постель, сказав, что устал после прогулки, а Дирдре сделала чаю.
Пока чайник закипал, она постелила себе постель и, поправляя одеяла, случайно увидела себя в зеркальной двери платяного шкафа. Обычно она старалась не смотреться в зеркало, разве только мельком во время утреннего туалета. Что толку? Ей не для кого прилагать усилия. Но так было не всегда. Десять лет назад, когда ей было восемнадцать, ей казалось, что она нравится одному юноше-клерку, и она какое-то время читала модные журналы и пыталась что-нибудь сделать со своими темными курчавыми волосами, торчавшими во все стороны, и чересчур румяным лицом, но потом умерла ее мать, на Дирдре легли домашние заботы, и мальчик по понятным причинам был забыт. Теперь он счастливо женат и имеет троих детей.
«Не так уж я некрасива», — подумала Дирдре, сняв очки, благодаря чему ее отражение стало обнадеживающе расплывчатым. Она была довольно высокой и стройной, хотя собственные бедра ей никогда не нравились. У нее были красивые глаза, но ей приходилось носить эти отвратительные очки. Однажды Джойс предложила ей перейти на контактные линзы, но при такой стоимости о них не могло быть и речи, к тому же Дирдре боялась, что зрение у нее окажется слишком слабым для них. Очки она носила с трех лет. В школе одна подруга-католичка, зная о ее отвращении к этим проклятым стекляшкам, предложила помолиться за нее святой Луции, покровительнице близоруких. И хотя несколько дней спустя она заверила Дирдре, что совершила обещанное, результата не было. Либо святая в тот день оказалась не склонна к благодеяниям, либо, что более вероятно, прознала о еретическом вероисповедании той, которая ожидала ее милостей, и решительно отказала в помощи. Дирдре вздохнула, снова надела очки и, заслышав свист чайника, побежала вниз по лестнице.
Она отнесла наверх чай и кусок торта, чтобы заодно убедиться, что ее отец выпил свой лекарственный отвар. Неожиданно он спросил:
— Как там ваш «Амадей», дорогая?
— Ой…
Дирдре взглянула на него с радостным удивлением. Он так давно не проявлял интерес к их театральному обществу. Она всегда рассказывала ему о текущей постановке, умалчивая о своем положении обслуги и говоря только о своих идеях для спектакля, но уже несколько месяцев эти рассказы не вызывали у него ни малейшего интереса.
— Вчера у нас была, пожалуй, самая чудовищная генеральная репетиция. В сущности, все получалось настолько плохо, что даже становилось смешно.
Она пересказала ему самые интересные моменты и когда дошла до рухнувшего помоста, ее отец так смеялся, что чуть не пролил чай.
— А знаешь, — сказал он, — я бы, пожалуй, пришел на вашу премьеру. — И добавил: — Если, конечно, со мной не приключится какой-нибудь несуразности.
Дирдре взяла его чашку и отвернулась. Слезы набежали ей на глаза, но вместе с тем она ощутила прилив надежды. Ее отец впервые прямо заговорил о своем недуге. И так смело, непринужденно! «Если, конечно, со мной не приключится какой-нибудь несуразности». Сколько спокойствия, благоразумия, здравомыслия! Он может так отстраненно говорить о себе самом — значит, его состояние улучшается. Ему только на пользу будет сходить в театр, побыть среди людей, а главное — услышать великолепную музыку. Она повернулась к нему со счастливой улыбкой.
— Да, папочка, — сказала она. — По-моему, прекрасная мысль.
В книжном магазине «Дрозд» не было ни одного покупателя. Эйвери сидел у входа за своим изящным секретером. Магазин располагался на двух уровнях, соединенных гулкими каменными ступенями, лоснящимися от времени. Над ступеньками висело выпуклое зеркало, в котором отражался единственный невидимый глазу угол, благодаря чему Эйвери имел полное представление о том, что происходит в магазине. Конечно, люди по-прежнему ухитрялись воровать книги, особенно во время рождественских распродаж. Эйвери поднялся и решил поставить на место книги, которые безалаберные покупатели, посмотрев, оставили на двух круглых столиках. Стеллажи в «Дрозде» были помечены тематическими заголовками, и покупатели иногда сами переставляли книги с полки на полку. Зачастую получалось довольно забавно. Охая и причитая, Эйвери снял с полки, отведенной под любовные романы, «Незабвенную»[100], а с полки, предназначенной для пособий по убранству интерьера, — «Дом с видом на Арно»[101].
— Полюбуйся-ка, — крикнул он мгновение спустя Тиму, который что-то разогревал на электроплитке в подсобном помещении. — «Отрубленную голову»[102] поставили среди книг по боевым искусствам.
— Не уверен, что боевые искусства не имеют к Мердок никакого отношения, — ответил Тим, поднося ложку к губам.
— Не понимаю, почему ты пробуешь это месиво с таким явным интересом, — воскликнул Эйвери, направляясь к подсобному помещению. — Ведь всем известно, что мистер Хайнц вытворяет с томатами.
— Ты сам позволил мне есть на ланч то, что мне захочется.
— Наверное, я был не в себе. Для вкуса добавил бы хоть лаврового листа. Или йогурта.
— Ладно, ладно. А в рулетиках что за начинка?
— Кресс-салат и брессанский голубой сыр. И немного грецкого ореха. Если хочешь, можешь откупорить бутылку шабли.
— Которую?
Эйвери принялся поочередно вытаскивать бутылки из винного шкафчика под раковиной.
— «Жан-Пьер Гроссо». И кликни Нико.
— Разве он не на работе? — Эйвери откупорил бутылку, потом отдернул плотную шенильную занавеску и позвал Николаса.
— Говорит, будто не может сосредоточиться из-за близкой премьеры.
— Сколько пустых полок. Любая английская домохозяйка с ума бы свихнулась. Нико!
— Кому ты там махал?
— Когда? — Эйвери на миг задумался. — А, недавно? Бедняжке Дирдре и ее папаше.
— Боже мой, что за жизнь у старика. Обещай, что пристрелишь меня, если я дойду до подобного состояния.
Просияв от радости при мимолетном предположении, что они будут вместе, когда Тим состарится и поседеет, Эйвери глубоко вдохнул и решительно ответил:
— Я пристрелю тебя задолго до того, как ты дойдешь до подобного состояния, если ты еще раз притащишь мне на кухню подобную дрянь.
Раздался стук шагов по гулким ступенькам, и появился Николас.
— Что на ланч?
— Сыр и вино, — сказал Тим. — Лучше бы ты остался наверху, поверь мне.
— Мне показалось, пахнет чем-то вкусным.
— Вот оно что! — сказал Тим. — А у кого-то нюх на дармовую кормежку.
— Как у Достоевского на мокрушные дела.
— Прекрати, — сказал Тим. — Ты смущаешь Николаса.
— Ничуть, — совершенно искренне ответил Николас. — Однако я порядком проголодался.
— О господи… — В окно заглянула женщина в приплюснутой фетровой шляпе. — Николас, будь другом, сбегай и задвинь засов. И переверни табличку. Я эту даму давно знаю. Стоит ей зайти, как от нее не отделаешься. — Когда Николас вернулся, Эйвери добавил: — Она очень религиозна.
— Это видно. Иначе с чего бы ей носить такую шляпу.
— А знаешь, — одобрительно сказал Эйвери, — по-моему, из этого паренька еще может выйти толк. Хочешь вина, Нико?
— Если не затруднит.
— Не мели ерунды, — ответил Эйвери, разливая шабли по трем высоким бокалам. — Терпеть не могу людей, которые так говорят. Они никогда ни от чего не отказываются, каких бы затруднений это ни стоило другим. На днях приходит она…
— Кто «она»?
— Ну та, которая сейчас в окно заглядывала. Явилась и спрашивает меня, что я знаю о войне за испанское наследство[103]. А я отвечаю, что не знаю ровным счетом ничего, потому что еще не видел сегодняшних новостей.