Что ж. Значит, хоть немного сможем понять друг друга. Призрак – это нечто вроде сгустка энергии, в котором заключены души умерших. Каждая вещь во Вселенной несет в себе силу, соответствующую ее природе. Противишься этой силе – беда неминуема. Признаешь и чтишь – всему будет дан ход.
Бывает же такое, идешь ночью по улице – и вдруг сырой, холодный воздух из ниоткуда? Обычным людям незачем беспокоиться: для них призраки неосязаемы, невидимы. Видят их лишь такие, как я.
Жить, ощущая их присутствие каждый день, утомительно. И хлопотно.
Призраки являются мне вопреки моей воле – у меня нет даже личного пространства. Даже в спальне не спрятаться, что уж говорить. Но что поделать, таковы мои работа и судьба. Я спросила вас о вере в их существование потому, что духи в этом районе отличаются от других. Не знаю, поймете ли вы, если я назову их «бессильными». Здесь почти не встретишь по-настоящему злых призраков.
Раньше, в эпоху империализма, захватывали чужие страны. Теперь же колониальная структура стала внутренней – классовая система, эксплуатация своих же. О чем это говорит? О том, что социальная машина работает, только пока в ее топке сгорают слабые и отсеянные – те, кто образует самое дно. Любопытно вот что: многие по собственной воле рьяно рвутся в эту топку. Они верят, что жертва окупится, что, сгорев сейчас, они поднимутся выше. И не замечают, что их жертва – просто топливо. Что это и есть эксплуатация.
Проблема в том, что они пребывают в иллюзии, будто могут вскарабкаться наверх, в высшие слои. А они лишь топливо – и только. И когда у них ничего не получается, впадают в отчаяние. Порой это приводит к смерти. Эксплуатация в итоге перенаправляется на самого человека: он начинает сжигать себя изнутри, а когда даже это иссякает – выбирает конец. Когда воля к смерти становится равной воле к жизни или берет верх, остается лишь один путь. И здесь, в этом месте, умирают именно так.
Жизнь сама по себе вещь бесполезная. В ней всегда заложена смерть. Жизнь и смерть – это единый, непрерывный поток. Начало и конец всегда связаны. Как день, в котором есть утро и вечер; как любовь с ее началом и концом – все это замкнутый круг. Но в этом районе энергия конца куда мощнее энергии начала. Здесь начинают робко, в страхе, а заканчивают тем, что ужас проглатывает их целиком. Цикл должен продолжаться: начало, конец и снова начало; но здесь эта связь разорвана. Там, где исчезает вера в возможность нового старта, остаются лишь страх, унижение. Все в итоге заканчивается ненавистью к себе, и жизнь не идет вперед, она застаивается. Жаль мне их.
* * *
Живу я здесь уже лет семь-восемь. Кажется, дольше меня на этаже живет разве что триста шестая. Имен друг друга мы не знаем, разве что кто-то решит специально порыться в чужих почтовых ящиках. Мы здесь как луна, зависшая в небе средь бела дня: вроде бы и есть, а вроде и не видно. Если не приглядываться, и не заметишь. Думаю, у всех на третьем этаже так. Чуть больше я знаю разве что о своей соседке напротив, из триста шестой.
Как-то раз я слышала, как триста шестая обсуждала меня, болтая по телефону в коридоре. У лифта на нашем этаже кто-то наследил, и она без раздумий взялась обвинять меня. Голос у нее громкий, трубный, так что в моей комнате было слышно каждое слово. Она называла меня «девицей из бара». Я не стала ее поправлять – пусть думает что хочет, ее право. В конце концов, я и сама понимаю, что со стороны выгляжу именно так.
Хотя я почти не пью, во время обрядов приходится принимать спиртное. Только с ним у меня получается войти в транс и стать проводником. После сеанса я чувствую себя так, будто весь день карабкалась в гору. Прихожу домой и проваливаюсь в сон. Когда чужие ду́хи проходят сквозь меня, выплескивая свою энергию, от меня остается лишь пустая оболочка – тяжелая плоть, будто вылепленная из сырой глины.
Переубеждать триста шестую, которая трезвонит на весь свет, и втолковывать ей, что яркий макияж и короткие юбки – это еще не признак гулящей женщины, не моя задача. Дикая мысль, конечно. Но мысли свободны, и исправлять чужие заблуждения – дело бесполезное. Вмешиваться в свободную волю человека – значит гневить богов. Мне это ни к чему.
А если быть до конца честной, я одеваюсь так еще и для того, чтобы во мне не признали шаманку. Прямо скажем, гордиться тут особо нечем.
* * *
Когда подспудный, темный страх заполняет все вокруг, люди инстинктивно пригибаются и прячутся в своих каменных мешках. У страха есть такая особенность: вовне он расширяется, захватывая территории, а внутри человека – сжимается. Согласны? И вполне естественно, что напуганный человек съеживается. Этот район придавлен тяжелым страхом. И имя ему – неудача. Жизнь здесь напоминает прогулку по краю обрыва в густом тумане. Здесь живут те, кто, пошатываясь, бредет по опасному пути с окоченевшим, одеревеневшим от ужаса телом.
Честно говоря, когда я только переехала сюда, мне было не по себе. Я десятки раз видела в этом районе машины скорой помощи без сирен. Если вы понимаете, что значит стоящая с открытым багажником скорая без спецсигналов, то вы хорошо знаете этот район.
Любая смерть печальна, но покончивший с собой навлекает на себя гнев богов. Это грубое нарушение законов природы, вторжение в божественные владения. Поэтому души самоубийц обречены блуждать между мирами, становясь призраками.
Отказываясь от жизни, они попадают в ад Авичи[528] – бесконечный цикл мучений, бездонную трясину, из которой невозможно выбраться. Они навечно заперты в одном тесном пространстве.
Не знаю, уместно ли говорить вам такое, и мне все равно, если вы сочтете меня сумасшедшей, но, когда я впервые оказалась перед этим зданием, я очень удивилась. Мне даже в какой-то степени стало не по себе. Я привыкла видеть призраков, но эта земля… Здесь похоронено слишком много людей. Много призраков всегда означает, что здесь умерли незаслуженно.
Такое количество духов можно встретить лишь там, где на войнах гибли невинные или происходили масштабные катастрофы. И людей на грани здесь немало, согласны? В какой-то степени сама атмосфера в обществе подталкивает их к этому шагу. Если смотреть шире, это тоже напрасные жертвы, правда ведь? Не будет большой ошибкой сказать, что этих людей убила система соцзащиты – та, что не сработала вовремя и оставила их в слепой зоне.
Жаль, что, перед тем как возводить это здание, никто не удосужился как следует почтить и упокоить души, оставшиеся в этой земле.
Впрочем, не стоит бояться призраков больше, чем они того заслуживают. По-настоящему страшны люди, в чьих сердцах живет злой умысел. Призрака я увижу сразу, но человеческая душа скрыта даже от меня, понимаете? Когда такие люди собираются вместе, рождается великое зло, и утихомирить его может только разрушение. Когда ситуация доходит до предела, все неизбежно взрывается, приводя к саморазрушению. И жертвами в итоге становятся самые добрые и беззащитные души. Как ни крути, все-таки человек – вот что по-настоящему страшно.
* * *
Моя бабушка была медиумом. К счастью, маму эта участь миновала, но дар передался через поколение. Я начала видеть духов в восемнадцать лет. Поначалу я сопротивлялась и даже начала ходить в церковь. Видя мои мучения, пастор усердно читал исцеляющие молитвы, но все тщетно. Помню, мы тогда сделали немалое пожертвование той церкви, а когда молитвы не помогли, пастор обвинил во всем меня. Оглядываясь назад, я понимаю, что этот тип, называвший себя пастором, был обычным шарлатаном из какой-то секты. Сейчас я вижу разницу между истинной верой и ересью, но, когда человек в отчаянии и ослеплен горем, он уже не отличит правду от лжи, согласны? Моя мать, кажется, попала под влияние этих людей и не могла выбраться.
Она винила себя в том, что передала дочери это проклятие, совсем перестала есть и пить, пытаясь стать медиумом вместо меня. Я не могла на это смотреть и сбежала сюда – по сути, бросила все, даже семью.