Только поспав здесь первую ночь, я поняла, почему хозяин здания так щедро раздавал скидки. Стоило открыть окно, как в комнату врывался грохот поездов; при закрытых же окнах была слышна каждая мелочь из жизни соседей. Каждый раз, когда мимо проносился состав, дом содрогался от вибрации. А по ночам до самого третьего этажа доходил сигаретный дым от компаний, которые собирались внизу.
* * *
Хм, соседка из триста первой, кажется, работает по ночам. Она накладывает густой старомодный макияж, словно пытаясь скрыть свой возраст. Даже мне становилось неловко, когда я видела ее в короткой юбке, едва прикрывавшей ягодицы, – и это в любое время года. Похоже, она любит черный цвет и кожу: я видела ее только в кожаной куртке, мини-юбках и темных колготках. Короткая стрижка каре, надо сказать, ей шла. А благодаря высоким каблукам с ее ростом около ста шестидесяти сантиметров она казалась гораздо выше, под сто семьдесят.
Ее едва заметный животик я списывала на недостаток физических нагрузок. Мне казалось, что эта небольшая полнота даже придает ей своего рода шарм. Сама я очень худая, так что немного ей завидовала.
Меня вполне устраивало, что соседка возвращалась под утро и сразу ложилась спать, даже не заходя в душ. Возможно, на работе была душевая, и она мылась там. Ближе к вечеру за стеной слышалась суета: она собиралась на работу.
Мы часто сталкивались в коридоре, но ограничивались лишь вежливым приветствием. Странно, но из всех жильцов третьего этажа я чаще всего видела именно ее. Она иногда спрашивала: «Ну, как жизнь?» Или: «Как работа, ладится?» От ровесницы такие вопросы звучали странно, поэтому я всегда отвечала уклончиво. Несмотря на внешнюю вежливость, лицо ее оставалось безучастным. А взгляд… ее глаза излучали какую-то пугающую, тяжелую энергию. Один только этот взгляд лишал воли и заставлял все тело каменеть. Мне было неуютно, поэтому я старалась держать дистанцию и не вступать в долгие разговоры.
На прежнем месте мне досаждали слишком дружелюбные соседи. Постоянно то в дверь постучат, то фен одолжить попросят – мне это не нравилось. Куда комфортнее просто здороваться и проходить мимо. Тем более я не планировала задерживаться в этом районе надолго.
Будь мы соседями в другом месте, возможно, мы бы приветливо болтали при встрече. Но здесь действовал принцип «лишних слов не ронять».
У всех местных какие-то напряженные, злые лица: хмурые и неприветливые. Этот холод, которым веет от местной молодежи, его не описать. Молодые здесь не смеются и не плачут, а на лицах стариков нет и тени спокойствия.
Все в общих чертах знали о жизни друг друга, но существовало негласное правило: никогда не нарушать границы. Не знаю, как это назвать – вежливостью, безразличием или просто жестокостью. Я сочла это своего рода кодексом тех, кто мечтает поскорее вырваться отсюда и «зажить по-человечески». И сама придерживалась этого правила, стараясь как можно быстрее покинуть это место. Воспринимала эту квартиру лишь как временную базу, где можно перевести дух и привести дела в порядок.
Разве те, кто живет в таких районах до зрелых лет, не лузеры? Я не хотела стать одной из них. Сама мысль об этом казалась жалкой и унизительной. Я не хотела коротать век в одиночестве и встретить смерть, о которой никто не узнает. «Одинокая смерть» – вот что это. Умереть в одиночестве. И никто не будет об этом знать. Пожалуй, самое страшное и печальное, что только бывает на свете. Поэтому я с остервенением сосредоточилась на работе. Ад был прямо у меня перед глазами. Жестокий опыт неудач бессознательно записывается в мозг, проникает в ДНК и передается из поколения в поколение.
Чтобы спастись от этого страха, я часто сбегала из реальности. Моя жизнь была до тошноты приземленной, поэтому я полюбила фэнтези. Я погружаюсь в приключения вымышленных персонажей, чтобы забыться. Наверное, так все и выживают в этой удушающей действительности. Думаю, большинство соседей согласятся: здесь можно перекантоваться какое-то время, но остаться на всю жизнь – значит медленно задохнуться. К счастью, я была готова на эти два года превратиться в машину по зарабатыванию денег.
Когда я подписывала договор, хозяин сказал, что по всем вопросам нужно обращаться в триста шестую. Он дал мне номер телефона живущей там женщины и пояснил, что она отвечает за уборку и в целом за всем следит. Она была кем-то вроде старшей по дому.
Кажется, раз в день она убирала коридоры и лестницы с первого по десятый этаж и выполняла мелкие поручения владельца. Я решила, что она проживает здесь бесплатно в счет оплаты услуг, – но я в этом не уверена, просто как-то раз услышала ее разговор в коридоре. Она тогда очень злилась и перечисляла номера квартир, которые задолжали за аренду. Глядя на эту женщину лет пятидесяти с небольшим, я лишь пообещала себе работать еще усерднее.
На следующий день после моего переезда она постучала в дверь, чтобы познакомиться. Сказала, что живет в триста шестой, и попросила обращаться, если что-то понадобится. Я вскользь упомянула, что насадка для душа выглядит грязноватой. Она тут же принесла новую из подсобки и сама ее заменила. Закатала рукава и штанины, зашла в ванную – и через минуту все было готово. Чувствовалась рука человека, который делал это тысячу раз.
Но даже за те несколько минут, что она возилась с душем, соседка умудрилась вылить на меня целый поток слов. Ее руки меняли насадку, а рот не закрывался ни на секунду. Слушать ее было довольно тяжело.
Я старалась почти не отвечать, поскольку прекрасно понимала: стоит мне что-то сказать, и через нее по всему дому разлетятся самые нелепые слухи. Она то и дело расспрашивала о личном: чем занимаюсь, есть ли парень, как я здесь оказалась, сколько мне лет… Стоило мне уйти от ответа, как она тут же перескакивала на следующую тему.
В основном на брань в адрес других жильцов. Она жаловалась, что на мужских этажах – с четвертого по восьмой – вечно грязно в коридорах, а в какой-то там квартире живут двое парней – «поди, странные какие». Судя по псалмам, которые иногда доносились из ее квартиры, женщина была истово верующей, но при этом сыпала оскорблениями, полными предрассудков и злобы. В этом сочетании невежества и ненависти сквозило что-то сектантское, что-то по-настоящему отталкивающее.
Из ее слов я поняла, что в триста первой живет хоть и симпатичная, но невоспитанная девица; из триста третьей порой доносятся подозрительные стоны; в триста четвертой заперлась какая-то мрачная жируха; а в триста пятой и вовсе обитает чудовище, которое «разрисовало все тело татуировками и вбило в лицо железки». Выходило, что единственным нормальным человеком на всем третьем этаже была она сама. Уверена, за моей спиной соседка поливала грязью и меня.
Я человек довольно чувствительный, поэтому терпеть не могу ни доставлять кому-то неудобства, ни испытывать их сама. Даже когда я мыла посуду, старалась делать это бесшумно, чтобы тарелки не гремели; если хотелось кашлянуть, зажимала рот полотенцем. Стирала я только тогда, когда в доме было меньше всего людей. Да и какая там стирка: полотенца, белье, домашние футболки – многое я застирывала вручную.
С физиологией было то же самое. Даже если мне хотелось выпустить газы, я аккуратно приподнималась на одном бедре, чтобы заглушить звук. А если что-то все же прорывалось, на лице само собой появлялось виноватое выражение… почему-то. И это в собственном-то доме!
Телефон, разумеется, всегда стоял на беззвучном режиме. Мелодии звонка, само собой, считались бы уже наглостью, но я не включала даже вибрацию. Здание старое, и вибровызов по полу передается соседям сбоку и снизу.
Только тогда я осознала, как много разных звуков издает человеческое тело. Необходимость постоянно подавлять свою естественную природу напоминала тюремное заключение. Пожалуй, лучшее слово для такой жизни – унижение. Когда ты вынужден контролировать даже свои биологические потребности, ты перестаешь чувствовать себя человеком. У меня была лишь одна причина терпеть все это – стоимость аренды. Безысходность. Знаете, в договорах варианты всегда стоят денег. Мне пришлось стиснуть зубы и пахать в этой квартире, чтобы накопить на жилье получше. Это временная передышка, и другого пути нет.