Оправившись от изумления, Луиза завела с подругой серьезный и довольно жесткий разговор, пытаясь убедить, что та уж очень перегибает палку. Многие одно то, что Энн мирится с присутствием в доме подобных людей, сочли бы проявлением большой терпимости. А если еще и вкладывать в заботу о них всю душу, то можно и умом тронуться.
Все было напрасно. Энн слушала, но очень скоро стало ясно, что разговор ей неприятен и она хочет поскорее его закончить. Луиза сдалась, но кое в чем, кажется, все-таки преуспела. Вскоре после того разговора Лайонел привел молодого человека. Как только Энн увидела парня, у нее мурашки побежали по спине, ее до костей пробрал леденящий холод. Хотя незнакомец смиренно стоял у порога, говорил тихо и вежливо, Энн почувствовала невероятную враждебность, исходящую от него. Молодой человек взглянул на нее только раз, но этот взгляд сверкнул, словно лезвие ножа, который ищет, куда бы ударить.
Она так испугалась, что пошла к мужу и заявила: этот человек к ним в дом не войдет. Лайонел сначала был раздосадован, тем более что жена не смогла дать никакого разумного объяснения своей неприязни, но, встревоженный горячностью, с которой она говорила, в конце концов сдался.
Луиза потом похвалила подругу за твердость, но Энн сказала, что гордиться тут нечем. Что она просто поддалась наитию, бог знает что на нее нашло. Тогда Луиза подумала, что во всем этом многовато пафоса. Теперь-то она все поняла. Теперь, когда было уже поздно.
Нового жильца поселили в квартирке над гаражом. Между ней и домом была телефонная связь. Он вызвался обихаживать и водить древний «хамбер хоук», унаследованный Энн от отца. Расходы на содержание дряхлого авто сильно подтачивали семейный бюджет. Лайонел не умел водить и с радостью ухватился за предложение постояльца, усмотрев в нем первый шаг по пути исправления.
Теперь, когда Луиза подошла к дому, автомобиль стоял на подъездной дорожке. Слава богу, шофера поблизости не было. Проходя мимо высоких окон столовой, она увидела Лайонела Лоуренса, который говорил по телефону. Он был явно взволнован, седые, вернее, сивые волосы стояли дыбом, как у Неряхи Петера из назидательной детской книжки. Он яростно размахивал свободной от телефонной трубки рукой.
Луиза уже собиралась подняться на крыльцо, когда увидела Энн. Совершенно неподвижная, словно впавшая в ступор, та сидела в шезлонге у большого кедра посередине лужайки. Луиза подошла к ней.
— Привет. Я принесла тебе сеянцы фиалок. Белых. — Луиза поставила подмокший пакет на траву и села. — Энн?
Тут Луиза поняла, что обманута застывшей позой приятельницы, что та вся трясется. Губы Энн то расходились, то снова сжимались и при этом дрожали. Она щурилась и часто моргала.
— Да что случилось?
— Ах, Луиза… Я сделала… нечто ужасное… я даже не могу сказать тебе.
Она разрыдалась. Луиза обняла подругу за худенькие плечи, а Энн все плакала и плакала, наконец-то почувствовав, как сильно в этом нуждалась.
— Расскажи мне.
— Это слишком ужасно.
Тут Луиза подумала, что их представления об ужасном наверняка сильно расходятся.
— Ты ведь снова не лишила мамашу Крейвен привилегии расставлять цветы в церкви?
— Я… поссорилась. С Карлоттой.
— Молодец!
— Она убежала.
— Ничего удивительного. — Насчет Карлотты у Луизы были свои соображения.
— Лайонел не может найти ее. Он искал везде.
— И это все?
Выдержав долгую паузу, Энн прошептала:
— Да.
Она перестала дрожать, но сильно побледнела. Взгляд ее скользнул в сторону, она уставилась на что-то поверх плеча Луизы, затем потупилась.
Луиза подумала, что более неумелой лгуньи в жизни не встречала. Первые реплики звучали вполне убедительно. Стычка с Карлоттой представлялась возможной. Девушка и правда могла сбежать. Но это не все. Далеко не все.
— Когда это случилось?
— Вчера вечером.
— Ты сообщила в полицию?
— Нет! — Это был приглушенный, но вопль.
— Ну, ничего, дорогая, — Луиза погладила Энн по голове медленными, успокаивающими движениями, — ничего…
— Прости, — Энн достала из кармана юбки скомканную бумажную салфетку и высморкалась. — Лайонел сказал, что Карлотте не понравилось бы… чтобы в это дело совались… легавые.
Легавые! Луиза с трудом удержалась от смеха. Если Лайонел обезьянничает, рассчитывая стать своим среди молодняка, он не та ту лошадь поставил. В следующий раз пусть напялит майку с группой «Рейдиохед» и бейсболку козырьком назад.
— Я тебя здесь не оставлю. — Она встала и, взяв Энн за локоть, заставила подругу подняться. — Пойдем-ка выпьем чаю.
— Я не могу.
— Очень даже можешь. — Продев руку Энн под свою, Луиза увлекла ее по дорожке прочь от дома. — У меня великолепный кофейный торт из закусочной при «Маркс энд Спенсер».
— Я должна сказать Лайонелу…
— Чепуха! Он и не заметит, что тебя нет.
— Да, — печально согласилась Энн, — думаю, не заметит.
Кэнди всегда считала себя собакой миссис Лезерс и знала, что миссис Лезерс считает так же. Ни та, ни другая этого не афишировали, особенно если Чарли был рядом. Тем вечером он устроился в гостиной, где супруги обычно ели и смотрели телевизор, и сидел там так долго и так тихо, что миссис Лезерс задумалась, уж не уснул ли он. И даже, осмелев, похлопала себя по ноге. Кэнди немного помедлила, опасливо покосившись на дверь в смежную комнату, а потом запрыгнула на колени.
Миссис Лезерс потрепала золотисто-коричневые уши, похожие на маленькие треугольные тосты. Почесала Кэнди живот, и та блаженно заурчала. А все-таки миссис Лезерс было интересно, что там делает ее муж. Почти час назад он удалился в гостиную со вчерашним выпуском журнала «Пипл», ножницами и тюбиком «суперклея».
— Но мы не в обиде, правда? — сказала миссис Лезерс Кэнди, и они улыбнулись друг другу, уютно устроившись в старом, обшарпанном кресле-качалке возле кухонной плиты.
Однако прошло еще двадцать минут, а из комнаты не донеслось ни звука. Миссис Лезерс скрепя сердце посадила собаку в дешевую пластиковую корзину и пошла посмотреть, все ли в порядке с Чарли.
Между тем Лезерс, натянувший перчатки, в которых жена его мыла посуду, что-то вырезал из журнала на шатком складном столике. Старые купоны футбольного тотализатора, ничего не выигравшие лотерейные билеты — все это он аккуратно откладывал в сторону, чтобы не лезли под руку и не мешали.
Чарли вырезал кое-что помельче. Совсем мелкое. Выбирал абзац, предложение, последнее слово в статье, букву… Наконец он шумно и удовлетворенно выдохнул. Оказывается, это не так уж и трудно! Нужны всего-то шесть слов, совершенно обычные, те, что не составляет труда отыскать.
Он снял перчатки и взял из пачки листок папиросной бумаги, чтобы сделать самокрутку. Небрежно высыпал на тонкий листок щепоть бурого волокнистого табака «самсон», завернул, провел по кромке кончиком сероватого языка и поднес зажигалку.
Щелчок — и на пороге появилась жена. Чарли вскочил, багровый от гнева:
— Убирайся!
— Я просто забеспокоилась…
— Что, мужчине нельзя спокойно почитать журнал?
— Извини.
Она попятилась. Чарли Лезерс гневно смотрел на жену. На ее тощую, жалкую фигуру, жидкие седые волосы, горестно ссутуленные плечи. Господи, вот же заноза, зудит и зудит. В обычный вечер он бы последовал за ней на кухню и выдал бы ей по первое число.
Но не сегодня. Потому что сегодня вечер для Чарли выдался далеко не обычным. Сегодня, можно сказать, на стене зажглась огненными буквами пророческая надпись. Сегодня он понесет в своем бумажнике шесть волшебных иероглифов, которые означают «свобода». Он оглядел крошечную комнатку, напоследок похихикал над мягкой мебелью, обитой потертым, рябым от старости кожезаменителем, над дешевым фанерным буфетом и старомодным телевизором в нише. Скоро он распрощается со всем этим. Он уже видел себя в уютном раскладном кресле, покрытом мохнатой шкурой, с бутылкой скотча в руке, крепкой сигаретой «плейерс» в зубах и юной хорошенькой блондинкой на коленях.