Потом Брайан убрал ногу с другой ноги, подался вперед. И с необыкновенной важностью прокашлялся…
— Я сейчас работаю, — заявила Гонория, — над историей моей семьи, а значит, и над историей Англии. Кровь семьи Лиддиардов, не испорченная внебрачными примесями…
Брайан, взбешенный тем, что его обошли на финише, опять откинулся назад, но сделал это резко и хищно — чтобы все присутствующие поняли: во второй раз он не позволит себя оттереть. Лелея свою злость, он не слушал тягучую декламацию Гонории. Имей он силу воли жить в соответствии со своими принципами, давно бы уже ткнул два пальца прямо в ее костистый римский рубильник. В том, что до сих пор не решился на это, он винил своих вялых родителей с их отвратительным холопским восторгом перед сливками общества.
У Брайана остались болезненные детские воспоминания о том, как его заставляли снимать шапку, когда по главной улице деревни проезжал рысью кто-нибудь из местной земельной аристократии. Сверстники жестоко высмеивали его старомодное раболепство. Страдая от насмешек, он пожаловался родителям и услышал в ответ, что такие маленькие знаки вежливости цементируют общество. Всегда будет разница между человеком в седле и пешим человеком, объяснял ему отец. Таков естественный порядок вещей.
Поток печальных воспоминаний унес Брайана далеко. Когда же, очнувшись, он возвратился в настоящее, то услышал:
— В любом сражении, даже в небольшой стычке, Лиддиарды всегда оставались во всеоружии. — Тут Гонория неосторожно сделала паузу, чтобы перевести дух и услышать восхищенную оценку своего труда.
Макс незамедлительно этим воспользовался:
— Очень достойное начинание. А теперь, — он обвел глазами собравшихся, — посмотрим, что скажут другие. Э-э… Эми, не правда ли?
— О!.. — Эми, взволнованная тем, что ей неожиданно дали слово, порылась в карманах и достала сложенный в несколько раз листок. Нужды разворачивать его не было, Эми помнила свой первый вопрос наизусть. Хорошо понимая, насколько эфемерны ее представления о медийных персонах Нью-Йорка, парижских моделях на подиуме, итальянских графинях в поисках любовных приключений, она начала: — Мистер Дженнингс…
— Называйте меня Макс, пожалуйста.
— Макс, считается, что писать надо о том, что хорошо знаешь. Но не слишком ли это ограничивает?
— Я думаю, не стоит воспринимать все так буквально. Порой наше воображение наделяет достоверностью самые дикие фантазии.
— Вы имеете в виду научную фантастику?
— Именно.
— А еще я иногда пишу сцену и думаю, что можно было бы сделать это по-другому и так было бы лучше. И часто сомневаюсь, не бросить ли все и не начать ли с начала или продолжать.
— Боюсь, это обычное дело. Писателей всю жизнь преследуют забракованные когда-то варианты.
«Как он тактичен», — подумала Лора, окинув быстрым взглядом его профиль, его умное и заинтересованное лицо, прежде чем снова сосредоточить внимание на Джеральде.
А вот с Джеральдом что-то было не так. Явно не так. Он сидел на самом краешке дивана, напряженный, как тетива туго натянутого лука. Лицо его сохраняло полную бесстрастность, но по вздувшимся на шее жилам Лора понимала, каких огромных усилий стоит эта бесстрастность. И еще она видела, что, хотя лицо Джеральда, как и физиономии всех собравшихся, обращено к Максу, смотрит хозяин дома не на гостя. Взгляд его устремлен в точку на стене, за плечом Макса. Одна из туфель Джеральда, каштановых, с дырочками на носке и рыжеватого цвета шнурками, нетерпеливо постукивала по ковру.
Ничего не изменилось, поняла Лора по знакомому волнению в желудке, она по-прежнему любит его. Да, он неверный и ненадежный, но она все та же его раба. Попала к нему в рабстве, как только увидела, там и пребывает. Придется ей просто смириться с существованием той блондинки, как баронессе из «Кузины Бетты» Бальзака, которая у себя наверху умирала от жажды любви, пока внизу любимый задирал юбку служанке. Немного отвлекшись, Лора заметила, что Макс бросил на нее быстрый внимательный взгляд. И догадалась, что за этот краткий миг он все узнал о ее чувствах. Обозлившись и не скрывая неприязни, она уставилась на него в упор.
Эми задала последний вопрос: какими самыми важными качествами должен обладать писатель?
— Подвижным умом. Ничто не должно ускользнуть от вашего внимания. И выносливостью. Писателю многое приходится выдерживать.
— Но вы-то добились успеха сразу же, — грубо педалируя личное местоимение, заметил Брайан.
— Мне повезло. Но даже если тебе сопутствует удача, ты рискуешь в любой момент быть отброшенным к исходной точке. Каждую новую книгу начинаешь с нуля. И конечно, успех часто вызывает враждебную реакцию. Критики объявляют охоту на тебя. Вокруг моих исторических романов было довольно много шумихи.
— Я хотела спросить… — Сью сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, но голос ее все равно слегка дрожал, — вы никогда не писали для детей?
— Боюсь, что нет.
— А я… рисую. Ну, в смысле, я рисую картинки.
«Картинки»? Боже, как интересно. Брайан встретился глазами с гостем, и, надеясь на его понимание, состроил печально-досадливую гримасу. И что с ними делать, с картинками?
— Я предлагал ей начать с коротких рассказов или стишков, — сказал он, — но она отказалась.
— И правильно сделала. Их совершенно невозможно продать. — Макс ободряюще улыбнулся Сью: — А что за картинки?
— Дракон по имени Гектор.
— А он ест людей?
— Только худых. Он на диете.
— Замечательно! — Макс от души рассмеялся, и оказалось, что смех у него очень приятный. Признание Сью вылилось в ее маленький триумф.
Нет, дети-то, конечно, чуть не падали от смеха, когда она рассказывала им о приключениях Гектора. Но что может понимать «сопливая малышня»? Так сказал Брайан, когда она впервые поделилась с ним своим успехом.
Она взглянула на мужа: он постукивал указательным пальцем по подбородку и едва заметно шевелил тонкими губами — верный знак того, что готовится противоречить, оттачивает язвительную реплику. Он уже наклонился вперед и открыл рот, но опять вступила Гонория:
— Не знаю, кто как, а я проголодалась. Уверена, мистер Дженнингс тоже.
Поднялась волна извинений. Эми передала гостю тарелку и салфетку. Джеральд очнулся, пробормотал: «Кофе, кофе» — и метнулся в кухню, Рекс последовал за ним.
Гонория, быстро соорудив на тарелке башню из разнообразных лакомств, вернулась на свое место, по пути громко заметив Брайану:
— У вас рот открыт.
Брайан был в ярости оттого, что его опять лишили moment d’estime[237]. К тому же он ясно услышал слово «плебей», прилетевшее из-за плеча Гонории, и едва не заскрежетал зубами.
Общество разделилось. Лора пошла помочь с кофе и застала Джеральда и Рекса за оживленным разговором. Она явно им помешала. Когда Лора приоткрыла дверь в кухню, Джеральд так красноречиво нахмурился, что она тут же ретировалась.
Эми и Сью подсели поближе к Максу, который аккуратно лакомился рулетом с начинкой из сливочного сыра, чтобы задать ему вопросы, которые не решились бы произнести публично.
Лора посмотрела, что осталось от угощения: ничего, что ей захотелось бы съесть. К тому же ее немного подташнивало, и она знала, что тошнота не отпустит, пока она не отойдет подальше от «Приюта ржанки». Она отрезала тонкий ломтик морковного торта Сью и быстро отвернулась от Praslines de Montargis[238], принесенных Рексом. Они напоминали ей отполированный мозг крошечных млекопитающих, она даже представить себе не могла, как положит что-то такое в рот.
Брайан, не побежденный, ждущий своего часа, пристроив на оба колена по полной тарелке, слушал вопросы к мэтру. Ох, как они были предсказуемы! У Макса есть определенные часы для работы? (С девяти до пяти.) Часто ли он переделывает написанное? (Постоянно.) Всё начинается с сюжета или с персонажей? (Одно от другого неотделимо. Персонажи и есть сюжет.) Много ли он проводит изысканий, прежде чем сесть писать? (Как можно меньше. Предпочитает догадываться. Часто ошибается.)