Или она все же знала, что нож у нее? Для нанесения удара у нее была идеальная позиция. Один шаг вперед, поворот — и вот она лицом к лицу с жертвой. И если учесть, что все в этот момент устремились к Мэй и оставили молодую женщину в расцвете сил и слабого больного мужчину наедине… Только какой же мотив? Зачем ей это было нужно, черт возьми?
Барнаби подошел к столу и среди фотографий и копий допросов нашел свою беседу с Сугами. Ее допрос, как и все прочие, он знал уже почти наизусть. Он вспомнил ее горестные рыдания и гневное обвинение в адрес отца. Барнаби был не из тех, кого можно легко обмануть, а тем более разжалобить слезами, но он верил, что реакция Сугами была абсолютно естественной. Он стал перечитывать все заново. Как и все прочие, она сразу заявила, что умирающий указал именно на Гэмлина и что у Гэмлина была возможность взять нож и перчатку. С другой стороны, разве не она сама оставила его одного в кухне? А если это он взял нож и спрятал его на себе, зачем ему тогда было рисковать и перекладывать позднее в сумку дочери? Как Гэмлин мог знать заранее, что Сугами возьмет эту сумку с собой в Зал Солнца? И еще одно. Если здесь произошло не одно, а два убийства, — а Барнаби был убежден, что так оно и было, — то какова связь между смертями Джима Картера и Крейги? Сугами, правда, жила здесь давно и вполне могла быть каким-то образом причастна к смерти Картера — как морально, так и физически, — она была достаточно сильна, чтобы столкнуть его с лестницы. Но у нее железное алиби, и потом тот же вопрос: зачем? Где мотив?
Появился Трой и прямо с порога стал докладывать про свои достижения:
— Добыл обрезки ниток из ее сумки, шеф, и уже успел отдать их в лабораторию. Объяснил, что срочно. Они сказали, завтра.
— Они всегда так говорят.
Трой расстегнул пиджак, аккуратно повесил его на вешалку, достал блокнот с записью допроса Сугами, сел, поддернув свои безукоризненно отутюженные брюки, и продолжал:
— Подтвердила все, что сказали двое других. Получила сумку в подарок ко дню рождения. Действительно носила ее с собой повсюду. Сумка какое-то время была при ней в кухне, затем в столовой. Один раз она оставила ее на столе в холле.
— Вы спросили, что она туда положила?
— Да. Ей хотелось… — Трой сверился с записями, — начать ею пользоваться сразу же. Значит так: косметика, щетка для волос, пакетик бумажных салфеток, шпильки для волос. Таким образом, она, выходит, облегчила задачу убийце, он навряд ли стал бы совать нож в пустую сумку. В следующий раз она ее открыла, чтобы проверить, что у нее там лежит.
— Всё так, если она не в сговоре с убийцей.
— Ну, это да.
— Она помнит, когда заглядывала в сумку последний раз?
Трой снова сверился с мелко исписанными листочками блокнота и зачитал вслух:
«После того как все туда сложила, не раскрывала вообще. В Зале Солнца положила на пол у ног. Не видела, чтобы кто-нибудь к ней прикасался». Что случилось дальше — непонятно. Как думаете, это сужает круг подозреваемых? Я имею в виду, до тех четверых, которые стояли непосредственно рядом с ней?
— Соблазнительная версия. Но другие находились на расстоянии чиха. Думаю, пока еще рано исключать кого-либо.
— Даже чокнутую старушку Фелисити?
— Даже ее. Вы сказали девушке, отчего нас так интересует ее сумка?
— Не было необходимости. Она смышленая, хотя малость не в себе.
— И как она к этому отнеслась?
— Ужасно задергалась. Сказала, что я зря трачу на нее время… И всё в том же духе. — Последние фразы Трой произнес фальцетом и взмахнул руками, видимо, пытаясь передразнить Сугами.
У него это получилось настолько плохо, что Барнаби расхохотался. Трой, напротив, решил, что подражание шефу понравилось, и затеребил обшлага рубашки. Вошла Брирли. В руках у нее были большие черно-белые фотографии, явно увеличенные с более мелких.
— Вот снимки, сэр.
— Какие еще снимки?
— Которые вы запросили, сэр.
— Извините, шеф, — пробормотал сержант, встретив суровый взгляд начальника.
— Я вам что велел?
— Это последняя партия.
Трой взял фотографии и осведомился у Брирли, нельзя ли приготовить ему чашечку кофе.
— Я занята.
— Одри, будь добра, сделай тогда уж две чашки.
— Сию минуту, сэр.
«Сию минуту, сэр! Видали такую?! — возмутился про себя Трой. — Вот погодите, дайте мне только стать инспектором! Уж вы у меня попляшете!»
Он глянул на фотографии и оцепенел.
Барнаби стал перечитывать заметки Троя, и вдруг почувствовал, что Трой переместился и теперь стоит перед ним. Молчаливое присутствие сержанта у него под носом вскоре стало раздражать Барнаби, он оторвался от чтения и поднял голову. Трой, торжествующий и бледный, склонился над столом и разложил перед шефом снимки. Его поза напомнила Барнаби чемпиона в момент вручения ему победной медали. Барнаби не нужно было глядеть на снимки. Ему достаточно было взглянуть на лицо своего сержанта.
— Выходит, вы оказались правы?
«Большего от него не дождешься», — подумал Трой. Но и этого ему хватило, чтобы почувствовать себя счастливым. Вот так и бывает: у него появилась идея, за что на его бедную голову выплеснули ушат ледяной воды, но он от своей идеи не отступился, и в итоге — полный успех. Как там поется: «Хорошие парни приходит к финишу последними»[210]?
Наконец Барнаби взял в руки снимки. Альберт Кренли. Тюремная стрижка под ноль, небритый подбородок, вызывающе сжатые губы… И черные, как галечник, глаза, то ли от вспышки фотоаппарата, то ли от привычки постоянно лгать. Наружность, как небо от земли отличающаяся от облика мудреца из «Золотой лошади» со снежно-белыми кудрями до плеч и с доброй улыбкой. И тем не менее, безо всякого сомнения, это один и тот же человек.
Прошедшую ночь Джанет провела в комнате Трикси, в ее постели. Она зарылась в подушки, вдыхая резкий запах ее духов и воображая, будто вмятина на подушке и складки на простыне повторяют контуры тела ее «малышки». Она заснула и окунулась в атмосферу страха: она шла по узкому проселку и оказалась на старом деревенском кладбище. Что-то заставило ее двигаться дальше, и вскоре она споткнулась о маленький могильный камень, почти незаметный под слоем мха и трав. Она наклонилась и увидела выбитую на камне дату своего рождения. Ниже была еще одна дата, частично скрытая мхом. Она принялась сдирать ногтями зелень, и тут камень под ее руками сделался податливым, мягким, красным и скользким. Он стал пульсировать под ее пальцами, и она попятилась, объятая ужасом.
Очнувшись, она неуклюже выкарабкалась из постели и потянулась к обитому ситчиком креслу, на которое сбросила одежду накануне вечером. Она попыталась выкинуть из головы кошмарный сон. Натягивая синие в белую полоску брюки, она остановила взгляд на своих белых целлюлитных бедрах и рывком натянула брюки. Застегивая «молнию», она вспомнила, как Трикси поддразнивала ее, говоря, что вельвет — это последний писк моды и что бедняжка Джанет со своими брюками попала, можно сказать, в самую точку.
Джанет застегнула на шее плоские часики на шелковой ленте, доставшиеся ей от двоюродной сестры ее бабки. Затем она прошла к себе, где сполоснула лицо холодной водой, после чего безжалостно растерла его жестким полотенцем. Так же безжалостно обошлась она и с гривой спутанных волос. Не глядя в зеркало, она провела по ним щеткой положенное число раз. О пище она не могла думать без отвращения, хотя с тех пор как исчезла Трикси, почти ничего не ела. Во рту было сухо и страшно хотелось кофе.
В кухне стоял запах подгоревших тостов. Хизер сидела за столом и ела мюсли, уткнувшись в «Секретный союз эльфов, фавнов и фей». При виде Джанет она захлопнула книгу и встала, излучая сострадание и сочувствие:
— Приветствую тебя, Джанет, иди с миром.
— Я только что вошла.
— Позволь, я сделаю тебе чай.
Она говорила с интонацией, которую Джанет про себя называла «сиропным» голосом, — таким, каким обычно общаются в соответствующих шоу на четвертом канале.