Барнаби видел, что Мэй разочарована его отказом. Она с сожалением покачала головой, но ее уверенность в своих возможностях от этого ничуть не пострадала. Это явно была одна из тех натур, для которых помогать всем и каждому естественно. Он не сомневался в ее добрых намерениях, хотя подозревал, что эти намерения будут осуществляться так, как считает нужным именно она, а не тот, кого она решила облагодетельствовать.
— Разрешите нам осмотреть комнату мистера Картера?
— Там ничего не осталось.
— И все же.
Она двинулась к дверям, но продолжала говорить:
— Хочу дать вам маленький совет, инспектор. Думаю, он будет вам полезен: выдерните с корнем амарант, — только это нужно делать обязательно в пятницу и при полной луне, — иначе бессмысленно, — заверните в чистую льняную белую ткань и носите как ладанку. Это защитит вас от пули.
— Полиция обеспечивает нас защитным обмундированием на этот случай.
— Да? Теперь налево. Это очень любопытно. И сейчас вы в нем? Можно взглянуть?
Глаза Мэй сияли так же, как и янтарные крупные серьги в ее ушах. Она подумала, что участие в расследовании довольно интересное дело! Подумала и о том, что, вполне возможно, отказываясь от контактов с телевидением, а также от печатной продукции недуховного содержания, они оберегали себя не только от негативных вибраций, но и от благостного воздействия тонов и полутонов цветовой палитры современной жизни. «Пожалуй, мне стоит это восполнить», — решила она и тут же устыдилась своей нелояльности к принципам общины.
— Как считаете, инспектор, можно ли сказать, что я помогаю полиции в расследовании? Мне всегда было любопытно, что сия фраза означает.
Они уже подошли к дверям соседней комнаты, и Мэй не получила ответа на свой вопрос: ее поблагодарили и оставили за дверью.
Барнаби и Трой огляделись. В помещении царил образцовый порядок. Меблировка включала только самое необходимое. Два стула светлого дуба с гнутыми спинками, которые умелый продавец мог бы с легкостью выдать за антикварные, очень дорогие; узкая кровать; маленький столик; шкаф — пустой, за исключением обувной коробки с наименованием индийской фирмы дорогой обуви; комод с выдвижными ящиками. На дальней стене — три крюка, ввинченных в простую доску. Белое покрывало из хлопка, похожее на те, которыми обычно застилают кровати в общежитиях для мужчин, застелено по-больничному, без единой складки поверх жесткого матраца. Все остальное в этой комнате лишь подчеркивало атмосферу аскетизма и самоотречения. В этом пуританском месте любая лишняя складочка показалась бы свидетельством роскоши или беспутства. Голые стены. Лишь на одной они прочли текст: «Бог есть круг, чей центр везде, чья окружность нигде».
Трой проверил ящики. Пусто. Барнаби оглядывал комнату и думал о том, сколь явственно ее обстановка указывает на существующую в сознании многих связь между необходимостью физического дискомфорта и достижением духовного совершенства. Думал о целителях во власяницах, о самоистязании, об измазанных сажей, со спутанными волосами смердящих йогах, проводящих годы во мраке пещер; о людях, добровольно сжигающих себя или идущих навстречу смерти в пасти больших полосатых кошек. Старший инспектор не видел в этом ни поэзии, ни здравого смысла. Другое дело — отдых в любимом кресле на закате дня или в летний вечер в гамаке, когда рядом бокал с вином и из открытых окон доносятся божественные звуки музыки. А ночи с Джойс, о, как он все еще любил эти ночи! И зимние вечера, когда он делал наброски ее все еще юного профиля.
Старший инспектор не имел склонности к долгим философическим раздумьям, и не столько из-за недостатка времени, сколько от того, что считал это занятие абсолютно непродуктивным. Он старался жить честно. Заботился о жене и дочери, занимался стоящим делом, как мог, оказывал поддержку нескольким благотворительным организациям. У него было не так уж много друзей, потому что больше всего ему нравилось проводить то немногое свободное время, что у него оставалось, со своей семьей, но те, кого он считал своими друзьями, имели все причины быть ему признательными за доброе к ним отношение в тяжелые для них минуты. В целом, он распорядился своей жизнью не так уж плохо. Можно сказать, даже хорошо, и его добрые дела, должно быть, перевесят дурные, если предположить, что такая метафизически загадочная штука, как Судный день, действительно предстоит им всем.
— Не много же он после себя оставил, — заметил Трой. Он подошел к книжным полкам. Это были три доски на аккуратных стойках лилового кирпича. Он наклонился, наугад вытащил из книжного ряда томик и сказал: — Тут книжка про то, как волк безобразничает. Автор — Красная Шапочка. — И захохотал.
Барнаби никак не мог для себя решить, насколько искренней была уверенность его сержанта в собственном остроумии. Думать, что это и вправду так, было бы с его стороны слишком жестоко. Барнаби прочел на корешке книги, что автором был Вольф Мессинг[194]. На обратной стороне переплета Мессинг был назван величайшим русским целителем по части психики. Барнаби сам вытащил еще один том под названием: «Умирание: интеллектуальная альтернатива для последних моментов вашей жизни»[195]. Автор — Аниа Фус-Грабер. Весьма взбодрившийся от открытия, что выбор все же существует, старший инспектор мог лишь пожалеть беднягу Джима Картера, который не усвоил основные принципы этого выбора. Либо не смог разобраться, либо ему не дали времени применить этот принцип на практике.
— Лучше проверить все книги, мало ли что?
Вдвоем они принялись перелистывать том за томом. Барнаби, ожидавший, что покойник целиком посвятил себя Востоку, был приятно удивлен, обнаружив такие серьезные книги, как «Суфизм», «Буддизм», «Фольклор друидов», «Рунические памятники». А кроме того, «Книга перемен»[196], Юнг, труды по даосизму в применении к психологии. Все эти книги были главным образом в дешевых изданиях или куплены на развале: самая дорогая — за 3.75, самая дешевая — за 25 пенсов.
— Но какие-то личные вещи у него же наверняка были, — заметил Трой, аккуратно ставя на место последнюю книжку. — У большинства есть по крайней мере свидетельство о рождении, фотографии. Нельзя же существовать, имея только носильные вещи и несколько книг.
— Монахи именно так и существуют.
— A-а. Монахи… — Тон, которым Трой произнес это слово, свидетельствовал о том, что эта категория людей для него столь же непонятна, как выходцы с планеты Марс.
Барнаби подобрал еще одну книгу. Она называлась «Что такое счастье». «Да, — подумал он, — это, наверное, вопрос, который задает себе каждый».
— А вот книжка йога. Да не какого-нибудь, а йога-медвежонка. Про десять самых лучших способов приготовления каши.
— Если вам в голову не приходит ничего, кроме идиотских шуток, идите отсюда и допросите миссис Гэмлин.
— Есть. Не знаете, где она может быть?
— Язык у вас для чего? Спросите у людей. Вы знаете, что нам нужно.
«Я знаю, что нужно мне. Одна хорошая, от души, затяжка. Один долгий пуфф», — подумал Трой. Он распахнул дверь, чуть не сбив с ног Мэй, которая тут же предложила отвести его к Фелисити. По дороге она бросала на него поощрительные взгляды и даже один раз остановилась, чтобы посоветовать не стричься столь коротко, потому как волосы служат антенной для связи с космическими силами.
— Храм Победы над Венерой будет открыт для нашего сознания семнадцатого числа этого месяца. Не хотите присоединиться к нам для небольшой исцеляющей церемонии? — Троя это явно не впечатлило. — А вы нуждаетесь в лечении. У вас очень серьезные проблемы.
Приняв его упорное молчание за нерешительность, Мэй продолжала:
— Наше лечение направлено на восстановление всего организма в целом. Понимаете, о чем я? Когда ваша болезнь имеет внешнее происхождение, вам дают лекарства в виде медицинских препаратов. Если у вас что-то сломано или болит, хирург помогает вашему больному органу, и только. Человек как личность его не интересует.