Год спустя, вернувшись в Хадли, я подал заявление на должность младшего репортера в общенациональной газете, которую тогда редактировала Мадлен Уилсон. Мадлен сама начинала карьеру младшим репортером в “Ричмонд Таймс”. Она взяла фамилию матери, не желая, чтобы ее успехи строились на имени отца, а не на ее собственных заслугах. Подавая заявление, я не сомневался, что Сэм отрекомендовал меня наилучшим образом, а возможно, даже позвонил дочери, чтобы помочь мне на старте.
Дороги западного Лондона ранним утром обычно пусты. Останавливаюсь на светофоре на Нижней улице, достаю телефон и быстро набираю сообщение Дэни.
“Надеюсь, ты хоть немного выспалась”.
И добавляю:
“Думаю о тебе”.
Светофор переключается на зеленый, и я возвращаю телефон на пассажирское сиденье. Проезжаю мимо молочника, который доставляет продукцию от Milk & More, и бросаю взгляд на телефон. Вижу, что Дэни прочитала мою эсэмэску.
Я уже заезжаю на парковку больницы, где мне удается найти свободное местечко прямо перед главным входом, но ответа от нее так и нет. Бледное солнце только встает из-за горизонта, когда я иду к дверям больницы. Подходя к главному зданию, слышу знакомый голос:
– Так, все, больше не буду тебя возить. Ты меня совсем за дуру держишь?
– Мэдди, ну ты чего?
– Я просила не называть меня так.
Я стою на другой стороне дороги и наблюдаю, как Мадлен с отцом покидают больницу. Она отодвигает его инвалидную коляску от дверей и уходит.
– Ты что, просто бросишь меня здесь? – кричит Сэм.
– Ты вполне способен перебраться через дорогу самостоятельно, – кричит в ответ Мадлен, направляясь ко мне.
– Хотя бы до остановки меня довези!
Мадлен оборачивается к отцу:
– Медсестра сказала, что по протоколу тебя надо вывезти из здания. Я так и сделала. На этом все!
– Там не написано, что меня надо бросить на полдороге! Хоть бы до табачки довезла!
– Это киоск прессы, – отвечает Мадлен, повышая голос. – Они не продают сигареты!
– Не кричи, всех пациентов перебудишь.
– Ты не пациент!
Сэм толкает колеса коляски руками и, сначала медленно, а затем все быстрее, катится к дороге.
– Господи Иисусе, Сэм!.. – Мадлен хватается за ручки коляски и катит отца к пешеходному переходу.
– Вы выглядите лучше, чем я ожидал, – говорю я ему, когда они приближаются.
– Хроническая изжога, – отвечает Мадлен. – Почти до двух ночи просидел со своими друзьями-гонщиками. Ели и пили всю ночь. Виски и сыр… А потом удивляется, что у него приступ.
Сэм поднимает руку и касается ладони дочери.
– Не нравятся мне эти тучки. Может, довезешь меня до остановки? Не хочется промокнуть, пока буду ждать автобус.
– Не надо ждать никакого автобуса, – огрызается Мадлен. – Я тебя отвезу.
Сэм улыбается:
– Ну, если ты уверена…
– Бен, я вызову водителя. Доедем вместе до офиса.
– Так я же на машине, – говорю я. – Почему бы нам троим не выпить кофе, а потом я отвезу Сэма домой?
– Небольшой завтрак был бы кстати, – говорит Сэм. – А то у меня уже в животе урчит.
– Ты меня когда-нибудь доконаешь, – бурчит Мадлен. Она шагает к парковке и на ходу оборачивается: – Идете?
Сэм улыбается мне, поднимается на ноги, и мы вместе следуем за ней. Я открываю дверцы машины.
– Мэдди, почему бы тебе не сесть сзади? – предлагает Сэм.
В глазах Мадлен вспыхивает огонек ярости, как будто ей показывают беспомощный репортаж молодого журналиста, но она не произносит ни слова.
По пути в Ричмонд Мадлен не отрывается от экрана телефона.
– Рад, что вам уже лучше, – говорю я Сэму.
– Да я здоров как бык, – отвечает он. – Так доктор сказал.
– Бьюсь об заклад, не было такого, – комментирует внимательно следящая за происходящим вокруг Мадлен.
– Давайте остановимся в кафе “Рич”, возле моста, – говорит Сэм. – Меня там знают. Могу организовать нам столик.
В зеркало заднего вида я вижу, как Мадлен закатывает глаза.
Сэм обращается к дочери:
– Там готовят лучший английский завтрак в Ричмонде.
– Да на здоровье. Хочешь дальше себя гробить – пожалуйста.
Перед Ричмондским мостом я сворачиваю и паркуюсь за домами, в одном из которых, на последнем этаже, располагается квартира Сэма.
– Может, даже сумеешь после завтрака пройти пешком две минуты до дома, – говорит Мадлен, выходя из машины.
Утренние облака рассеиваются, из-за них выглядывает, озаряя реку, солнце, и мы решаем рискнуть и занять столик на террасе. Заказываем кофе; Сэм добавляет в свой американо молоко.
– Что нового насчет тела под церковью? – спрашивает он.
– Под клубом, – поправляю я, понимая, что Сэм и так уже в курсе почти всех аспектов дела. На протяжении всей первой недели после пожара он звонил мне каждый день в попытках получить дополнительную информацию. Я рассказываю, что убитая – жена выдающегося полицейского, которого он к тому же хорошо знал, и он мгновенно схватывает, что история способна привлечь интерес читателей по всей стране. Для Мадлен это тоже не секрет.
Она быстро поднимает глаза от телефона.
– Не говори ему ничего больше, – бросает она. – Он украдет наш сюжет.
– Мэдди, неужели ты считаешь, что моя захудалая местная газетенка может конкурировать с твоим изданием? – отвечает Сэм.
Я поворачиваюсь к Мадлен. Та улыбается.
– Ладно, мы поделимся. Но если ты попробуешь нас опередить, я… – Она направляет указательный палец на грудь отца: – Я маме пожалуюсь!
Мы дружно смеемся.
– Как поживает мамуля? – спрашивает Сэм.
– Счастлива быть как можно дальше от тебя. По последним данным, где-то на юге Франции.
– Подальше от нас. Какое для всех облегчение! Ну что? – говорит Сэм и хлопает в ладоши: – Так кто же убил Анжелу Каш?
Глаза у него загораются, как и у Мадлен. Оба чуют, что запахло перспективным материалом.
– Больше двадцати лет пролежала замурованная под половицами… – Сэм прищуривается. – По первоначальной версии она погибла в пожаре, верно?
– Судмедэксперты утверждают, что ее тело и близко не было к пожару, за исключением последнего, в прошлый четверг.
– Забита до смерти мужем, старшим инспектором? – спрашивает Мадлен. – Именно то, что сейчас нужно комиссару столичной полиции.
Я киваю.
Подходит официант принять у нас заказ.
– Мне полный английский завтрак и еще один американо, – говорит Сэм, не давая никому вставить слово.
Мадлен выключает телефон и кладет его на стол экраном вниз.
– Ему яичницу-болтунью, кусочек копченого лосося, тост из цельнозернового хлеба – с тонким слоем масла – и обезжиренное молоко для кофе.
Официант неуверенно смотрит на Сэма.
– Она главнее.
– Мне то же самое, – говорит Мадлен.
– И мне, – присоединяюсь я. – Полиция подозревает Джека Каша, – продолжаю я, когда официант отходит.
– Но ты в этом не уверен? – уточняет Мадлен.
– Пока непонятно.
– Зачем устраивать маскарад, притворяясь, что хоронишь жену на кладбище Святого Стефана, если не ты ее и убил? – задает вопрос Сэм и сам же на него отвечает: – Я скажу вам зачем. Рано или поздно ему пришлось бы объяснять, куда делась Анжела. Разве не проще устроить похороны, чтобы все выглядело чинно-благородно?
– Если это так, то кто похоронен в ее могиле?
– Возможно, никто, – говорит Мадлен.
– Но кто-то определенно погиб в том пожаре, – отвечаю я.
Сэм кивает:
– Я помню ту ночь. Прямо под Рождество – настоящая трагедия.
– Джек Каш точно должен был знать, кого хоронит, – говорит Мадлен.
– А если он знал, кто ее убил на самом деле, но не мог об этом рассказать? – размышляет Сэм.
– Шантаж?
– Многие копы иногда оказываются не на той стороне.
Официант возвращается с нашим завтраком. Сэм с подозрением оглядывает свою еду.
Мадлен смотрит на отца:
– Без комментариев, пожалуйста.
– Да я и не собирался, – отвечает Сэм, выдавливая на тарелку коричневый соус. – Выглядит аппетитно. – Он подцепляет вилкой кусок яичницы.