— Вы не можете себе представить, — провозгласил Николас, когда они перешли к фаршированным яйцам с эстрагоном, — как мне было тяжело играть с этой ужасной Феб Кетчпул.
— Она не так уж плоха, — великодушно заметила Калли.
— Мне, вообще-то, показалось, что она очень даже хороша, — сказала Джойс.
— Да, но ее габариты! Это было все равно что сражаться с носорогом. Когда она произнесла «Несчастный! О, не узнавай, кто ты!» — ну знаете, ее реплика в конце трагедии, — она оперлась на меня, и я подумал, что сейчас подо мной проломится пол. Самая старая на моем курсе, и они дают ей роль Иокасты! Она же мне в матери годится!
Все расхохотались, и на этот раз Нико тряхнул волосами. Они были у него длинные и орехово-золотистые. Оба они сияли и, встречаясь друг с другом глазами, вспыхивали от радости.
«Небось воображают, что они — веселые, влюбленные, талантливые — как Вив и Ларри[214], только в наши дни, — подумала Джойс, глядя на них. — Ничего, жизнь их скоро научит уму-разуму. Жизнь, театр, окружающие их люди…» Джойс чувствовала разом грусть, досаду и легкую зависть.
— Никогда не могла понять, — проговорила она, собирая тарелки, — почему психиатры назвали влечение сына к матери эдиповым комплексом. Весь смысл пьесы в том, что Эдип не знал, когда ее встретил, что это его мать.
— Терезий был такой трогательный, ты согласен? — спросила Калли, подчищая остатки желе на тарелке.
— О чем ты? — немедленно откликнулся Николас. — У него же голос скрипучий, он каркал, как ворона.
«Но выше всего — милосердие»[215], — вспомнились Джойс слова Священного Писания, когда она уносила посуду на кухню. Она подумала, что Николасу, если он хочет чего-то достичь, нужно научиться держать язык за зубами. Из кухни она могла слышать их возбужденные голоса.
— Прекрасно, что гонцом у них была женщина, — говорила Калли. — Эта ключевая роль, ведь именно гонец сообщает обо всех жутких событиях, которые происходят за сценой.
— Если они приносят дурные новости, их обычно казнят, — подала голос из кухни Джойс.
— Ничего себе! И где только находят такую работу? — воскликнул Николас.
— Как всегда, — отозвалась Калли, — в актерском агентстве.
И снова смех. У Калли — звонкий как колокольчик, чистый, профессионально поставленный; располагающий, теплый, покровительственно-мужественный — у Николаса.
Джойс выложила на блюда еду, купленную в «Сэйнсберис», — мексиканские лепешки с начинкой, вареный индийский рис, салат с креветками. Две бутылки густого португальского красного вина были уже откупорены. Шоколадное мороженое с орехами ждало своей очереди.
— Не мешало бы, чтобы мне кто-нибудь помог! — крикнула она.
— Я так и не решил, — говорил между тем Николас, имея в виду свое будущее, — какое предложение принять. — У него было их два: пробоваться на главную роль в Стенфорде или постоянная работа в театре Октагон[216]. — Думаю, что выберу Октагон.
— Вне всякого сомнения! — сказала Калли. — Ты же, надеюсь, хочешь стать драматическим актером, а не подмастерьем у Иэна Маккеллена[217], что повторяет каждый его жест.
— Он разве не в Национальном театре?
— И еще: в Стенфорде тебя могут использовать в проекте без права играть ту же роль на другой сцене.
— Да! А я-то думал, что теперь такого не бывает!
Джойс выставляла блюда с горячими кушаньями на поднос, когда рядом с ней появился Том.
— Послушай, милый, не пора ли тебе внести свою лепту в праздник? — сказала Джойс, передавая поднос мужу.
— Какую еще лепту?
— Ну, скажи что-нибудь.
— Зато я слушаю.
— Нет, не слушаешь.
— Если мы с тобой останемся на кухне, они этого даже не заметят.
— Не соблазняй меня, лучше не рисковать! — рассмеялась Джойс, зная, что он неправ, актеры всегда замечают, когда публика начинает расходиться.
Джойс принесла бутылку, и Калли разлила вино по бокалам. Она сказала, что Болтону крупно повезет, если Николас будет работать у них.
— Ну-ну, не преувеличивай, — небрежно бросил Николас.
И тут раздался громкий голос Тома:
— Хватит вам.
Николас ничего не заметил, но Калли почуяла в тоне отца упрек, сделала виноватое лицо и улыбнулась ему.
Все подняли бокалы, и Том произнес тост:
— За ваше счастье. На подмостках и за стенами театра. Счастья тебе, девочка моя!
Все выпили. Калли поднялась с места, обошла стол, чмокнула в макушку маму и в щеку папу. На мгновение ее душистые волосы закрыли от него белый свет, и от горько-сладкой боли утраты, к которой он исподволь себя готовил, у него защемило сердце.
— Спасибо, мама, спасибо, папочка! — тихо сказала Калли. Она уже снова сидела за столом напротив отца.
Николас взял ее руку, переплел ее тонкие пальчики со своими и, поднеся к губам, произнес:
— Я не хочу покидать Лондон надолго.
— Боже правый, Николас! — сказала Джойс, даже не пытаясь скрыть свое раздражение. — Можно сказать, еще и пяти минут не прошло, как ты закончил курс! Тебе нужно набраться опыта!
— Чего бы мне действительно хотелось, — отозвался Николас, — и что добавило бы мне мастерства, — это вообще уйти на время от вербального театра, попробовать себя в мимансе. Или в цирке. Вот это было бы здорово!
— Если ты этого хочешь, то тебе нужно в Испанию. Или во Францию, — сказала Калли.
— Один из моих теперешних подозреваемых работал в испанском цирке укротителем львов, — заметил Барнаби.
— И с успехом?
— Мы смотрели пантомиму в вечер нашей помолвки, — перебила его Джойс. — Помнишь, Том? В «Севилль-отеле».
— Еще бы, конечно, помню! — оживился Барнаби.
Яркое воспоминание хотя бы на время начисто вытеснило все мысли о работе.
— А до этого мы ужинали. В «Мон плезире».
— Ну и как? — спросил Николас. — Актеры были хороши?
— Актер был всего один. Марсель Марсо[218].
— Его считают гением.
— Так оно и есть, — подтвердил Барнаби. — На сцене как будто находилась толпа людей. Он с ними говорил, он танцевал с ними. Было абсолютное впечатление, что все они там присутствуют. Один номер особенно мне запомнился. Он как будто шел навстречу ветру, и казалось, что ветер сбивает его с ног.
— Ну и ну! — восхитилась Калли.
— А мне особенно понравился его последний номер с масками, — сказала Джойс. — У него была целая куча масок — воображаемых, конечно, — и он примерял их на себя. У него самого лицо было очень красивое и необычайно подвижное, словно бы гуттаперчевое. Он быстро надевал их одну за другой. Все они были разные. Он подносил каждую к лицу, и всякий раз оно тут же менялось. Если я правильно помню, последняя маска изображала ужас и страдание. И он никак не мог ее снять. Он хватал ее, тянул, рвал, она все не слезала, и было видно, как его охватывает паника. И самое удивительное: было ясно, что маска не поддается, и в то же время вы видели лицо, которое она скрывает. Видели ужас человека, когда он понял, что трагическая маска останется на лице до конца его дней.
За столом наступила полная тишина. Калли и Николас притихли, Барнаби чертил вилкой на скатерти какие-то линии. Николас заговорил первым:
— Как бы мне хотелось это увидеть.
— Он часто приезжает с концертами. Мы с Томом давно собираемся пойти, да все не получается, да, Том?
Барнаби не отозвался. Калли, изображая фею, сделала несколько изящных пассов руками перед лицом отца. Николас хихикнул, но она резко сказала:
— Не смей! В этом доме смеяться над полицией считается серьезным преступлением!
— Нет, серьезно, Том, — сказала Джойс. — Что с тобой? Может быть, тебе нехорошо?
Действительно, он вдруг стал бледным, он словно забыл, где находится, и смотрел на Джойс, будто не видел ее никогда в жизни. Всем троим стало не по себе.