Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Эйвери нажал кнопку отключения звука.

— Злая ведьма Востока[141].

— Мои соболезнования.

— Сердечный привет от Тима, Роза.

— И от меня.

— И от Николаса. У нас был совершенно божественный… А, хорошо. Я ничего не скажу. Не нужно грубости. Без вступительных любезностей не обойтись, мы же не дикари… Лучше вообще помалкивать, если на то пошло. — Он снова нажал кнопку. — Несносная старая карга.

Тим и Николас переглянулись. У Тима был вид человека, покорившегося судьбе, у Николаса — язвительный и отчасти высокомерный. Еще совсем недавно за ним такого не водилось. Оба они переключили внимание на Эйвери, на лице которого отражалось неприкрытое алчное любопытство. Его мягкие губы, живописно окрашенные коричневым соусом, изумленно вытянулись вперед.

— …дорогая моя! — восклицал он. — Но разве мы всегда этого не говорили? Ну, я всегда говорил… Ты уверена?.. Ладно, потом разберемся… Я-то конечно… и ты держи меня в курсе.

Он повесил трубку, сделал глоток вина, поспешил обратно к столу и победоносно взглянул на Тима и Николаса.

— Никогда не догадаетесь.

— Если и есть в нашем языке три самых раздражающих слова, — сказал Тим, — то я их только что услышал.

— Ну давай, — невнятно произнес Николас. — Что она сказала?

— Полиция арестовала Дэвида Смая.

Эйвери сел, более чем удовлетворенный эффектом, который произвело его сообщение. Николас по-дурацки разинул рот. Матовое лицо Тима, в отблесках свечей отливавшее золотом, побледнело.

— Откуда она знает? — спросил он.

— Сама видела. Когда она шла в библиотеку, к отделению подрулила полицейская машина, и двое легавых провели его вовнутрь.

— У него на голове было намотано одеяло?

— Что ты мелешь, Николас? Каким образом она узнала бы Дэвида, если бы у него на голове было намотано одеяло?

— Они так делают, — упрямо настаивал на своем Николас. — Если человек виновен.

— И правда. Я иногда думаю, что твой мозг — хороший экспонат для музея медицинских загадок.

— Оставь парня в покое, — голос Тима обдал холодом еще недавно такую веселую компанию. — Он слишком много выпил.

— Это верно. Извиняюсь.

Эйвери поднял свой бокал, потом нервно поставил обратно. С него быстро слетела вся веселость, испарились ее последние остатки. Он взглянул на Тима, который смотрел как будто бы сквозь него, словно сквозь бестелесную субстанцию. Эйвери взял ложку, звякнувшую о позолоченную каемку соусницы, зачерпнул немного арахисового соуса и попробовал. Соус почти остыл.

— Подогреть его, Тим… как ты думаешь? Или принести пудинг?

Тот не ответил. Он, как это с ним иногда бывало, углубился в себя, что очень пугало Эйвери. Он знал, что Тим не пытается таким образом его наказать. Он делал это непроизвольно, что было понятно при взгляде со стороны, однако Эйвери неизбежно чувствовал себя виноватым. Он обратился к гостю:

— Съешь кусочек пудинга, Нико?

Николас улыбнулся и пожал плечами. Он выглядел мрачным и смущенным, как будто его уличили в каком-нибудь хулиганстве. «Однако, — подумал Эйвери, — это я повел себя неподобающе». Каким неприятным, каким неуместным показался ему теперь разговор с Розой. С каким непристойным удовольствием он бросился к столу, чтобы сообщить полученную новость, как будто хотел попотчевать своих сотрапезников конфеткой. Если бы он призадумался хотя бы на мгновение, то повел бы себя иначе. В конце концов, человек, о котором они говорили, был их товарищем. Всем им нравился Дэвид и его добродушные неторопливые манеры. А теперь он может угодить в тюрьму. На долгие годы. Неудивительно, что Тим, всегда чрезвычайно брезгливый, не хочет даже смотреть на него.

Так рассуждал бедный Эйвери, не ведая, что молчание его друга имеет другую, гораздо более серьезную причину. И что его маленький мирок, который, несмотря на постоянные душевные волнения, он считал в целом безопасным, готов разрушиться.

— Ну что же… — сказал он с наигранной веселостью в голосе. — Нет смысла унывать. Допустим, Роза видела, как он заходил в полицейское отделение… Ну и что? Может быть, его просто пригласили, чтобы он помог им прояснить тот или иной вопрос. Помог в расследовании. — Эйвери сразу же пожалел о своих словах. Он где-то читал, что именно так говорят полицейские, когда не могут сообщить ничего конкретного. — То, что он был тогда в осветительной ложе, ничего не значит. Что еще они могут ему предъявить? — (Только то, что у него была удобная возможность. Только то, что именно он выносил бритву на сцену. Только то, что его любовница теперь стала богатой вдовой.)

Тим поднялся.

— Что… что случилось? — спросил Эйвери. — Мы не закончили.

— Я закончил.

— Но ты должен съесть вишенок, Тим! Ты ведь их так любишь. Я приготовил их специально для тебя. В сахарных корзиночках.

— Извини.

«Я убью Розу, — подумал Эйвери. — Вредная, скандальная, назойливая старая сука! Если бы не она, ничего этого не случилось бы. Вечер был такой замечательный!»

Слезы досады и разочарования выступили у него на глазах. Когда его взгляд прояснился, Тим в пальто и шляпе был уже в дверях.

— Ты куда?

— Скоро вернусь.

— Но куда ты, Тим? — Эйвери подбежал и схватил его за руку. Дрожащим голосом он потребовал: — Ты должен мне сказать!

— В отделение.

— В отделение полиции? — Тим кивнул, и Эйвери воскликнул: — Но зачем?

Не успел Эйвери задать этот вопрос, как его сердце сдавило ледяными тисками от предчувствия, что он знает — каким будет ответ Тима.

— Затем, — ответил Тим, осторожно отцепляя пальцы Эйвери от своего рукава, — что это я был тогда в осветительной ложе.

Тим Янг пожалел, что пришел. Старший инспектор (как показалось Тиму, не без насмешливого удовольствия) соблаговолил сообщить, что Дэвид Смай отнюдь не арестован, что он свободен как птица, и перемен в его положении не предвидится. Однако Тим сделал признание и едва ли мог забрать его обратно. Он полагал, что, когда его нехитрые показания будут записаны, он сможет уйти, но Барнаби явно собирался продолжить допрос. Очарования всем этим малоприятным разбирательствам добавляло присутствие мерзкого паренька с волосами морковно-рыжего цвета и неизменными письменными принадлежностями.

— Только самые общие сведения, понимаете, Тим? — говорил Барнаби. — Расскажите мне, как вы ладили с Эсслином.

— Плохо, как и все остальные. Ведь ладить с ним было невозможно. Он вечно актерствовал. Никогда нельзя было знать, что он чувствует на самом деле.

— Тем не менее не бывает, чтобы человек больше четырнадцати лет пробыл в коллективе и ни с кем не завязал хоть каких-нибудь отношений.

— Ну, не знаю. Большинство людей не способны на настоящую дружбу. Когда Эсслином все восхищались, и ему хватало секса, то больше ничего не требовалось. — Тим улыбнулся. — Образцовый потребитель.

— Это свойственно всем людям, — снисходительно произнес Барнаби. — О ком из нас нельзя сказать того же самого?

«Прямо в яблочко, — подумал Трой. — Наслаждайся жизнью, пока не будешь сыт по горло. Пока не сойдешь в гроб». Трой был вне себя. Он не мог смириться с мыслью, что человек, которого он (более чем справедливо) считал самодовольным гомиком в дорогом костюме, совокуплялся с Китти. Его неприязнь к этому типу удвоилась. А какие у него ужимки… Полюбуйтесь на него… Будто у себя дома — спокойный, непринужденный. «Эти отребья общества, — подумал Трой, — должны знать свое место и не путаться под ногами у приличных людей».

— Стало быть, недостатка в женском обществе он не испытывал? — спросил старший инспектор.

— О нет. Хотя долго это не длилось никогда. Они быстро сливались.

— Вы не знаете какую-нибудь женщину, которую Эсслин когда-то отверг? Которая могла бы страдать от неразделенной любви.

— Любая женщина, которая связывалась с Эсслином, независимо от того, отвергал он ее или нет, страдала от неразделенной любви. И нет, я не знаю.

вернуться

141

Персонаж сказочной повести Лаймена Фрэнка Баума «Волшебник из страны Оз» (1900).

113
{"b":"982958","o":1}