– Я слышал, что воплощённое ничто не всегда может защитить от спор гаюса, – сдавленно произнёс он, стараясь сохранить достоинство.
– Совершенно верно, – ответил Ригуми и возлёг на невидимых подушках, созерцая синее море смерти. Глаза, всегда холодные и прозрачные, приобрели насыщенный ультрамариновый оттенок, и это выглядело жутковато. – И я не помню, чтобы разрешал сейчас задавать вопросы, – добавил он спокойно, ставя точку в разговоре.
Тейт успокаивающе погладил меня по голове и мягко потянул за собой к краю «пузыря»:
– Там приляжем, – шепнул он. Я рефлекторно прильнула к его разуму; рыжий был единственным из учеников, кто сохранял спокойствие. Точнее, вторым был Лао, но перед ним мне настолько не хотелось позориться, показывая дурноту, что эмпатический купол сам выгибался, обтекая его. Глупо, на самом деле – фактически так я просто отгораживаюсь, чтобы случайно не словить какую-нибудь снисходительную или разочарованную мысль о себе. – И не бойся. Ты же мастеру Ригуми веришь?
Я вспомнила Арингу и сглотнула.
– Ну…
Тейт нетерпеливо вздохнул, переминаясь с ноги на ногу:
– Ладно, по-другому спрошу. Ты думаешь, он тебя вот прям сейчас хочет угробить гаюсом?
– Нет.
Кожа покрылась мурашками.
– Тогда делай, как он скажет, – посоветовал рыжий. – Хочешь, обниму, чтоб не страшно было?
Гордость и чувство собственного достоинства опомнились и отвесили хорошего пинка необъяснимому страху. Я выпрямила спину, скопировала рекламную «улыбку победительницы» и уверенно ответила:
– Ну… да… наверное.
Не быть мне крутой непобедимой героиней, видимо.
Только мы устроились поудобнее, как «пузырь» начал медленно вращаться, создавая панорамный обзор. Я рефлекторно подалась назад, спиной вжимаясь в Тейта, и он фыркнул мне в шею. Наверное, с высоты мы выглядели, как чёрный котёнок и рыжий шрах, которые пытаются уместиться в одной тесной корзинке… Но вскоре я и думать об этом забыла.
Долина смерти завораживала.
Сверху, с высоты полёта Шекки, она выглядела как дышащее море, влажная подвижная масса. С расстояния в пятнадцать метров до ближайшей вершины всё смотрелось совершенно иначе. Под ажурно-мшистым покровом просвечивали чёрные скалы, сплошь в кавернах и дырах. Гаюс был разным. В низинах он напоминал плотную тёмно-синюю губку или очень-очень толстый слой плесени, в которой человек запросто мог бы утонуть. На холмах смертоносный слой редел и светлел, превращаясь в бирюзовый «лишайник» – искусно вырезанные розетки, сюрреалистические цветы, покрытые росой цвета аквамарина. Кое-где высились «деревья» – каменные колонны и «зонтики», изъеденные эрозией, словно «розы пустыни». Гаюс покрывал их тонким слоем, выпуская длинные ловчие нити, бледно-голубые, похожие на русалочьи волосы.
Время от времени долина вздыхала; от края к краю перекатывалась упругая волна, наизнанку выворачивающая смертоносную синеву, и обнажался нижний слой – сплетение непрерывно движущихся червей-корней, гладкие чёрные шишки. Когда такая шишка трескалась, то в воздух взмывало облако радужной пыли, невероятно красивой, полупрозрачной, как бензиновые разводы на льду. Это были споры. К счастью, они далеко не улетали, опускаясь тут же, на скалы.
Человеческую кожу споры превращали в одну сплошную уродливую язву; неосторожный вдох мог стоить жизни.
Я наблюдала, не отрываясь, и, кажется, забывала моргать; в глазах появилась резь от сухости.
– …О, обед уже готов? А могу я попробовать? – послышался вдруг мелодичный голос Лао. – Не хмурься, Итасэ… Можно звать тебя просто Ран?
– Не трогай.
«Пузырь» вздрогнул – и вниз, навстречу облаку радужной пыли кто-то упал, раскинув руки крестом.
Лао.
Всё длилось несколько секунд, но растянулось на часы.
Я видела, как споры окутали его, прожигая кожу, но не одежду; как расцвели багровые язвы на лице и руках; как побелели глаза и в дым истончились волосы; как с чмоканьем подалась вверх сырая синяя губка, обволакивая тело, как оголились кости, и…
Это не он. Разумеется, не он.
Купол раскрылся во всю ширь и мощь, показывая мне то, что я не могла увидеть, зато прекрасно видел Тейт, вывернувший шею.
Лао, живой и невредимый, засмеялся, на полшага отступив от Итасэ, который, морщась, ощупывал своё плечо – так, словно чужое прикосновение, мимолётное и дружеское, по-настоящему обожгло.
– Ран-кан, – произнёс Ригуми Шаа, вроде бы мягко, но с угрозой.
Итасэ дёрнул головой, кривясь. Лао примирительно прижал руку к груди, улыбаясь:
– Не стоит беспокойства, Шаа-кан. Это моя вина, Итасэ Ран был очень добр, когда показал своё искусство… – Голос его вдруг стал ниже, опаснее, не теряя мелодичности. – Я учту ошибку.
– Ран-кан, – повторил мастер ещё мягче.
Итасэ замер, а потом отвернулся, кутаясь в дымчато-серый шарф.
– Прости, Лао-кан. Это вышло случайно.
Раскаяния в его словах не было ни на гран.
Голова кружилась; дыхание было поверхностным и мелким, спина взмокла. Хорошенький дневной привал, ничего не скажешь…
Тейт поёрзал, повздыхал, а потом вдруг цапнул меня за загривок, да так, что наверняка остались следы от зубов.
– Забей волноваться за Лао, – сказал рыжий. – Его так просто не убьёшь.
Полегчало.
После этого случая я невольно стала присматриваться к Итасэ. Не к лицу, разумеется, после индивидуальных занятий оно и так впечаталось в мою память, как фотография. Но вот манеры и мысли… Вроде бы ничего особенного, однако что-то напрягало.
И на одиннадцатый день я наконец осознала, что именно.
На одиннадцатый… великий мастер-детектив, да уж.
Во-первых, Итасэ слишком походил на мастера Ригуми. Но не как отражение, а как идеализированный вариант. Думаю, почти каждая девушка хоть раз в жизни пыталась изобразить угрожающий взгляд перед зеркалом – ну или соблазнительный. И если результат в воображении всегда был впечатляющим, то в реальности, мягко говоря, разочаровывал. Лично я зареклась строить из себя кого-то, когда вместо пылкой штучки увидела в затемнённом оконном стекле дурочку с приоткрытым ртом. Итасэ выгибал брови, хмурился и поджимал губы точно так же, как Ригуми; но если мастер иногда выглядел забавно, то каждое проявление эмоций у подмастерья было исключительно выразительным. От ледяных взглядов действительно бросало в дрожь, презрительная усмешка заставляла меня почувствовать себя ничтожеством. Касалось это и других привычек. Ригуми утром, после пробуждения, потягивался демонстративно и одновременно неловко, как человек, который когда-то сильно стеснялся своего тела и не до конца поборол комплексы; Итасэ точно так же закидывал одну руку за другую над головой, но им хотелось любоваться.
Во-вторых, мысленный голос у него оказался точь-в-точь как у Ригуми, только более мелодичный.
В-третьих, Итасэ не выносил прикосновений. Причём сам он с удовольствием раздавал подзатыльники и тычки, то есть дело было не в самом физическом контакте, а в том, кто являлся инициатором. Я интуитивно чувствовала связь с первыми двумя странностями, но описать её словами не могла.
– Что-то не так, Трикси?
Лао, как обычно, подкрался незамеченным. Похоже, его это развлекало… хотя сложно сказать, что его не развлекало.
На ночлег мы сегодня остановились на широкой террасе прямо над угольно-чёрной долиной. Небо уже потемнело; у нас над головами мерцали звёзды, голубоватые и розоватые, и неспешно струились потоки сияющей космической пыли; дальний же, северный край полыхал от вспышек молний. Там бушевала гроза, но Ригуми сказал, что беспокоиться не о чем: так близко к побережью губительные тучи не подходили.
На юге высились горы – зубчатая гребёнка вершин, почти отвесные склоны. Там, за последним рубежом, плескался океан, и ветер доносил сквозь ночную тьму слабый запах соли и свежести.
– Всё в порядке, – вздохнула я и уткнулась лицом в колени. Лао сел рядом и положил руку на плечо – невесомое прикосновение, от которого разом стало очень спокойно. – Как думаешь, Ран странный?