Храм предков, гляжу, – величав, величав –

Достойный правитель построил его;

Я вижу порядок великих начал –

Мудрец, заключаю, устроил его.

Стремление зрю в человеке другом –

Обдумав его, разбираю его.

А заяц – он петлями скачет, хитрец.

Собака навстречу, хватает его.

Ши цзин (II,У,4)

– Так и сказал? – поразилась я. – Ай, лис! Вот это лис!

– Да, ваше величество, – согласился Кей. – Так что можно сказать, что «дело о заговоре» закончилось полным провалом. Причём с обеих сторон. Вы отыграли разве что несколько фишек, но до конца партии ещё далеко.

– Но ведь есть же арестованные заговорщики? Верховный командующий Фан схвачен?

– Да, и вот увидите, во главе заговора окажется именно он. Эльма Чжаоцина он не выдаст, во всяком случае, в этом уверен сам Эльм. Конечно, мы его допросим, но я уже готов к неудаче. Говорят, когда-то родители Фан Ба оказались в большом долгу перед семьёй Эльм – когда император Дай-цзан только шёл к власти, они сделали ставку не на того претендента, но Эльмы помогли им получить прощение. Так что командующий Фан просто исполняет долг благодарности.

Я мрачно кивнула. Спрашивать, стоит ли долг благодарности родителям жизней их детей и внуков – а командующий Фан пожертвовал не только собой, от общесемейной ответственности за самые тяжкие преступления новый кодекс не освобождал – смысла не имело. Родители важнее детей, предки – потомков, на том стояла и стоит вся здешняя нравственность.

Свою часть работы с арестами по пути к озеру мои люди выполнили безукоризненно – никто и пикнуть не успел, как повязали всех по списку. Но не зря говорят, что если где-то прибыло, то где-то убыло. На следующий день, как и предполагалось, придворные собрались на совещание, заранее созванное ваном Леем в зал Всеобщего управления, специально предназначенный для решения вопросов, не требующих императорского присутствия. Там, под взглядами напрягшейся охраны, ван завёл ожидаемую речь о тяготах, трудах и заботах, лёгших на плечи хрупкой женщины – меня. Но вместо призыва отправить императрицу-регента на заслуженный отдых прозвучало нечто прямо противоположное: меня предлагалось поощрить и наградить так, как награждают успешных правителей: памятными стелами, арками, строительством персонального храма в честь предков семьи Фэй и ещё чем-то. Должно быть, хитрый Эльм всё же дождался какого-то знака, который мы просмотрели, о том, что мой арест не удался – хотя, быть может, сигналом о провале стало как раз отсутствие такого знака. Офигевшие не меньше моего сановники послушно со всем согласились, а мне теперь только и оставалось, что выразить двору и вану лично свою благодарность.

Арестовывать было некого и не за что. Единственное, что я могла, это поменять гвардейскую верхушку, но как раз она заботила меня меньше всего: гвардия всё же пока является орудием в чужих руках, до самостоятельной политической силы вроде римских преторианцев она не доросла. Лэй также остался при своих, и если Фан Ба всё же не расколется, получит полную возможность интриговать дальше.

– Может, его отравить? – пробормотала я. – Главнокомандующий Гюэ, как вы на это смотрите?

В конце концов, убила же я советника Рая, спасая Шэйрена, пусть и чужими руками. И совесть меня за это, что характерно, не мучает.

– Эльма? Я думал об этом, – безо всякого смущения признался Кей. – Но к нему трудно подобраться. Мне так и не удалось ни внедрить, ни подкупить никого в его личной обслуге, а на улице он без охраны не появляется.

Я снова кивнула. До сих пор я, если не считать совещаний последнего года, где новый глава Привратного надзора вёл себя как обыкновенный среднестатистический сановник, сталкивалась с дядюшкой Тайрена лицом к лицу только один раз – когда он пытался меня допрашивать по делу о привороте наследного принца. Явившийся гун Вэнь раскатал его в тонкий блин, и у меня остались впечатления об Эльме как о человеке, звёзд с неба не хватающем. Что потом усугубилось общением с его сестрой, тоже женщиной не самого великого ума. Однако не нужно обладать выдающимся умом, чтобы иметь выдающуюся хитрость. Бывшая императрица в искусстве интриги вполне преуспела и много лет ухитрялась выходить сухой из воды. Почему бы и братцу не быть таким же?

– Что ж, ваше величество, первый раз сырой, второй – созревший, – подытожил Кей. – Волей Неба мы ещё сможем поймать его за руку.

– И хорошо бы гуна Вэня вместе с ним, – поддакнула я. Вот ей-богу, кончится тем, что я не удержусь и организую всё-таки им обоим по несчастному случаю. Преступление, скажете вы? Но, как гласит поговорка, легко быть святым, сидя на священной горе. Попробуй остаться святым, сидя на базаре.

Гюэ Кей оказался совершенно прав – командующий Фан на допросах подтвердил, что заговор был, но был его собственной инициативой, а ван Лэй никаких приказов ему не отдавал. Быть может, и не врал даже, в конце концов, Фан Ба было достаточно понять намёк. Но на все вопросы, а в курсе ли был имперский дядя, командующий твердил, что не был. Твердил даже под пыткой, так что я невольно вместе с досадой почувствовала восхищение такой силой духа. Все прочие заговорщики и вовсе лично с Лэем не общались, всех уговаривал и организовывал Фан Ба. Вот так и выходило, что хотя заговор был в пользу Эльма, сам Эльм тут вроде как и ни при чём. Я даже не успела обдумать, не воспользоваться ли этим предлогом, чтобы всё же отослать вана от двора, как придворные хором начали за него заступаться, умоляя моё величество проявить справедливость и не карать служителя Эльма за то, что он не совершал. Смелости Тайрена решительно идти против всех своих сановников мне не достало, и я махнула рукой.

Это значило, что отдуваться за всех выпало гвардейцам. Действия заговорщиков однозначно квалифицировались как Умысел Измены, но, к моему облегчению, закон не требовал казни для членов их семей, как это было бы при Умысле Восстания против, обошлось ссылкой. Но все непосредственные участники сложили головы на плахе, за исключением верховного командующего гвардии Счастливой птицы. Всё же массовая казнь, пусть даже за дело, пусть я не собиралась смотреть на неё своими глазами, вызывала во мне не самое приятное чувство. Я всё же боялась переступить какую-то черту, за которой жестокая, но необходимая самооборона превращается в тиранию. Командующий Кан ввязался во всё это позже всех, и роль у него должна была быть чисто вспомогательная, так что я, подумав, решила его помиловать. Но всё-таки не удержала любопытства и, вызвав к себе, спросила в лицо, почему он решил мне изменить. Ответ был вполне ожидаемым:

– Ваше величество, как может чужеземка понять нужды и чаяния двора и народа?

Ну, что тут скажешь? Ведь я всего лишь кормила голодных в неурожайный год. Всего лишь пыталась заботиться о том, чтобы люди меньше умирали от болезней, чтобы сирот и убогих не обворовывали и не морили голодом. Всего лишь пыталась добиться, чтобы тех, кто рискует жизнью, чтобы их соотечественникам жилось спокойно и сытно, не считали париями. Где уж мне знать чаяния народные.

Это было глупо, но я обиделась. И если до этой встречи я собиралась всего лишь понизить его в должности, то после разжаловала совсем. Ибо нефиг!

Можно было сказать, что я вернулась к тому, с чего начала. Мне нужны свои люди в правительстве – не то, чтобы у меня их совсем не было, близкие друзья Тайрена в целом продолжали поддерживать заданный им курс, но этого было мало. И проблема так и не решилась.

Из сада доносились взвизги и смех – Лиутар с подружками играли на лужайке в конное поло. Или как это сказать – ослиное? Дочка неплохо освоила верховую езду на подаренном ей ослике, и я думала, что когда она ещё немного подрастёт, можно будет ей и лошадь подарить. В том же, что в поло играли на ослах, не было ничего удивительного – так развлекались даже вполне взрослые дамы. Ослы не проявляли такой прыти, как лошади, и падать с них было не так высоко, так что, наверное, подобное развлечение действительно безопаснее, чем его конный мужской аналог.