— Морскую отдачу вашу я под землю не загоню, — сказал под конец, распрямляясь. — Но упру во что стоит. У меня тут всё на упоре держится — и люди тоже.

Сказано было не про пушку.

Он отряхнул с рукава цементную крошку, обвёл глазом батарею — чёрные щиты, вырезки на землянке, комендоров, — задержался на них дольше, чем на орудии. Не хвалил. Считал, как считают припас, который завтра пойдёт в дело.

— Сапёров пришлю к ночи, — бросил он и пошёл вниз, к своему бетону, не оборачиваясь.

Лобов проводил его взглядом до поворота.

— Этот — на месте, — сказал тихо, не мне, а вроде станку. И налёг на лом.

Я развернул кроки на колене и стал перечерчивать сектор под новый угол. Полтора аршина гребня. Костыли в два ряда. Лес поперёк. Мелочь, ради которой генерал сам лез на гору, — а из таких мелочей и складывалось то, чем крепость ещё стояла. И то, ради чего я тут остался.

Спор о пушках решился не на фортах, а в гавани — между наместником и Макаровым, через головы нас всех.

Я не был при том разговоре; рассказывали о нём по-разному, и я свёл рассказы в одно. Макаров получил ту же депешу, что и я, и ответил, как умел отвечать только он: не прекословя прямо высочайшей воле — и не давая ей сделать глупость.

Прорыв? Извольте, прорыв будет; флот к нему готов и пойдёт, когда придёт срок и сложится случай. Но снимать сейчас орудия с фортов, в разгар штурмов, — значит потерять крепость прежде, чем эскадра успеет выйти. А без крепости флот лишится последней базы, и прорываться станет неоткуда и некуда. Беречь флот, оголяя крепость, на которой флот стоит, — всё равно что беречь голову, подрубая ноги.

Наместник из Мукдена настаивал. Макаров в Артуре тянул: исполнял букву, обходил суть. Орудия с фортов начал было снимать — и тут же половину «временно оставил» там, где без них участок падал. Команды отозвал — и тут же откомандировал часть обратно, «для обучения сухопутных расчётов». Бумага шла на бумагу, телеграф накалялся, а пушки оставались на горе.

Раз при мне на форт явились снимать орудие — с бумагой, всё честь по чести, во исполнение приказа. И тут же второй посыльный, с бумагой макаровской: сие орудие оставлено на месте впредь до особого распоряжения, как учебное. Двое унтеров стояли над пушкой с двумя приказами и не знали, которого слушать. Потоптались, поглядели бумаги друг у друга — и разошлись от греха. Пушка осталась, где стояла.

Я был в этой тяжбе мелкой сошкой — одной из батарей, из-за которых она и шла. Но я знал лишнее. В моих книгах прорыв, на котором настаивал наместник, кончился бедой: эскадра вышла, не пробилась и вернулась побитой, потеряв командующего. Правда, командующим тогда был не Макаров. Макаров был мёртв. А теперь он был жив и стоял на мостике. Меняло это всё или не меняло ничего — проверить можно было только кровью.

Молчать об этом я был обязан. Но молчать и не пытаться повернуть — разные вещи. Прямо сказать «не торопитесь, добром это не кончится» я не мог: за такое не на батарею ставят, а под надзор. Оставалось готовить ту малость, что завтра будет моя.

Я выпросил у Рощина старые планшеты здешних проходов и по вечерам, при огарке, затверживал их. Листы были вытерты на сгибах, промер к промеру вписан чужой аккуратной рукой. Створы, банки, глубины. Узкое горло, в которое флоту придётся вытягиваться по одному. Прикидывал, где ночью ложится тень, где бьёт лунная дорожка, откуда выскочит японский дозор. Водил пальцем по бумаге, пока линии не пошли сами. Воск капал на планшет; я соскабливал его ногтем и вёл глазом дальше, от створа к створу. К полуночи глаза резало, а створы всё стояли в темноте передо мной — светлыми чертами.

Отодвинуть прорыв я был не властен и выправить его не мог. Одного хотел: если уж пойдём — то с Макаровым на мостике и не раньше, чем флот будет по-настоящему готов. А покуда — провести хотя бы свой миноносец через это горло с открытыми глазами. И выкупить несколько чужих жизней, раз уж не дано выкупить всех.

Кончилось тем, что Макаров взял верх — на время.

Пушки остались на фортах: не все, но те, что держали ключевые участки, и моя батарея среди них. Людей мне оставили — не командой, а прикомандированными, как я и просил у Кондратенко. На бумаге флот приказ исполнил; на горе всё стояло, как стояло. Лобов, услыхав, сплюнул уже веселее.

В гавань я спустился ещё засветло — повидать своих и «Сторожевого», к которому с лета зарёкся было ходить. У угольного мола, под боком у «Новика», ошвартовывался чужой пароход: высокий ржавый борт, на трубе наспех закрашенная чужая марка; по палубе ходила с фонарями наша призовая команда. Ночью крейсера сняли его с линии на Дальний — вёз уголь и рис армии Ноги; второй, сказывали, выбросился на камни сам, не дожидаясь досмотра. У мола молча стояли мастеровые и глядели, как на диковину.

У сходни я столкнулся с Огарёвым — он ходил той ночью в завесе при крейсерах — «Смелый» первым из отряда вернули под пары — и был доволен по-хозяйски, как кот при полной миске.

— Видал? — Он повёл подбородком на пароход. — Ноги нынче без риса сидит. Море, брат, по ночам опять наше. По кусочку.

Вечером Макаров вызвал меня к себе — не на разнос, а, как оказалось, проститься наперёд. В каюте пахло крепким чаем и остывшим табаком; на столе горела лампа под зелёным колпаком.

— Слыхал, ты к Кондратенко в пехоту просишься, — сказал он, и в глазах его мелькнуло что-то вроде усмешки. — Моряк на горе. Ну-ну.

Хвалить не стал и корить не стал. Ему, я думаю, и самому нравились те, кто лезет не туда, где спокойнее, а туда, где нужнее. Потом усмешка сошла.

— Только ты, лейтенант, на горе не заживайся. Понадобишься мне на воде. Прорыв я оттягиваю как могу, но вечно тянуть нельзя: придёт срок — пойдём. И тогда мне нужны будут на миноносцах те, кто умеет, а не те, кто остался. Ты умеешь.

Он шагнул к приколотой на стену карте — захватанной по кромке добела. Палец коротко прочертил путь: из гавани узким горлом выхода, в обход минных банок, в открытое море — и дальше, кругом, на Владивосток.

— Пойдём ночью; миноносцы — вперёд, расчищать дорогу от их дозоров. Вот тут, — он ткнул в самое горло выхода, — нас и будут стеречь: и минами, и истребителями. Кто проведёт корабли через это место, тот проведёт и через всё.

Тонкая линия под его пальцем — вот и всё. Узкое горло. В нём, похоже, и решится.

— Мне на миноносцах нужны командиры, что пройдут это в темноте и не сробеют, — сказал он, отняв палец от карты. — Так что сиди пока на своей горе, а свистну — чтоб был.

— Буду, — сказал я.

— То-то. — Он отпустил меня и уже в спину прибавил — ровно, голосом, каким произносят давно решённое: — И вот ещё. Первым в это горло, лейтенант, пойдёшь ты. Не в награду и не в наказание — потому, что пройдёшь. А кто первый, тот и ляжет, коли лягут. Знай это загодя, не в ту ночь.

Я козырнул и вышел.

Дверь каюты затворилась за мной, отрезав свет и тепло. Снаружи стояла сырая беззвёздная ночь; пахло углём и мокрым железом, у стенки плескала вода. Где-то в ней, за молами, на тёмной воде, ждал своего часа узкий выход. Тот, в который мне велено войти первым.

Штаб сухопутной обороны помещался в добротном каменном доме за Новым городом, и всё в нём было чужое моему глазу, сухопутное. По коридорам сновали армейские в пыльных сапогах; пахло тут ваксой, ремённой кожей да казённой пылью — ничем корабельным, ни углём, ни карболкой. На стенах вместо карт рейдов висели планшеты сухопутных секторов, исчерченные редутами и номерами фортов, и часовой у дверей глядел на мою флотскую тужурку так, будто я забрёл сюда с чужого корабля по ошибке. Я и был тут гость незваный и чувствовал это спиной.

В приёмной перед кабинетом было людно и тесно, как в казённой конторе за час до закрытия. По стенам, застёгнутые наглухо, сидели чиновники в тёмных вицмундирах и ждали своей очереди к бумаге — кто с прошением, кто с рапортом, все с тем ровным терпением, какое вырабатывается не на войне, а в присутствии. За барьером сидел писарь — молодой, с чернильным пятном на обшлаге, — и разбирал стопку входящих: разворачивал, сверял номер на углу с длинным гроссбухом, макал перо, ставил помету и откладывал направо. Работа шла без спеха, как течёт вода в канаве: подойдёт бумага, окунётся, уйдёт дальше. Я назвал себя, писарь сверился с листком у локтя, кивнул на лавку у стены — ждите — и головы не поднял.