Огарёв ушёл к себе затемно, а я поднялся на мостик принять ночную вахту у Одинцова. Отряд шёл на зюйд экономическим, три кильватерных огня в затылок друг другу; справа по борту в дымке угадывался китайский берег, слева не было ничего до самой Формозы. Гаврилов сменился, у штурвала стоял его подручный; Сизов внизу, судя по глухому постукиванию, в третий раз за сутки перебирал крепление аппаратов. Всё было на местах.

И тогда сигнальщик — новый, из пополнения, голос ещё петушиный — окликнул с крыла:

— Дым, вашбродь! Левее зюйда, у самой воды… один. Нет — два!

Я поднял бинокль. На светлеющей южной кромке, там, куда нам было идти, стояли два дыма — тонкие, прямые, неподвижные, как два пальца, поднятые над горизонтом.

Море было наше. Но шли по нему не только мы.

Дымы мы разобрали за час, пока светало.

Двое. Узкие корпуса, четыре трубы на пару. Истребители.

Держались в семи милях. На пределе ясного глаза. Шли сходящимся ровно столько, чтобы рассмотреть, и ни кабельтова ближе. Одинцов диктовал дистанцию каждые две минуты. Цифры говорили то, что я видел и так: нас обходят по дуге. Без злобы. По службе.

«Расторопный» отмахал семафором: «Боевая тревога?» Даже во флажках вопрос Вельского выходил старательно ровным.

— Ответить: отставить. Идём как шли.

Семь миль — не дистанция для наших пушек. Для их глаз — вполне. Для Вельского это был первый чужой дым в открытом море, и хорошо, что первый вышел вот такой, вежливый. «Расторопный» не удержался, отмахал вдогонку уходящим: «Дозвольте попробовать?»

— Ответить: «Не дозволяю. Мы им и так подарили три строки — курс, ход, время. Четвёртую пусть выдумывают сами».

Я смотрел, как головной чуть довернул, показывая нам скулу, потом оба разом легли на вест и стали уменьшаться. Через час это будет в Мозампо.

— Сосчитали нас, — сказал Огарёв, когда его катер вечером пришёл за приказаниями. — Быстро они. Обошли, посмотрели, ушли — и ни выстрела.

— Глаза — это ещё дёшево, — сказал я. — Дорого станет, когда за глазами придут руки.

До Чифу оставалось меньше суток хода. Я удвоил ночные вахты у орудий и лёг, велев будить при всяком дыме. Не будили: море до утра стояло пустое.

Чифу открылся к полудню — жёлтые холмы, серые форты, лес мачт на рейде и белые кубики европейского квартала над пристанями. Год отсюда шли к нам джонки с мукой, сюда бежали телеграммы, здесь мерили пульс осаждённого Артура. Я бывал тут дважды за зиму — тайком, ночью, на джонке. Теперь мы входили открыто, средь бела дня, под Андреевским флагом, и сампаны расступались перед форштевнем, и с английского парохода у входа нас разглядывали в бинокли всей палубой.

К пристани я съехал с Одинцовым и двумя матросами. У самых сходен, между корзинами с рыбой и штабелем циновок, меня окликнул поклоном старик-джонщик в ватной куртке — и показал свою ладонь, где через всю кожу шёл белый рубец от троса. Я его вспомнил: январь, ночной коридор, его джонка шла второй в связке. Лю его звали или не Лю — зимой мы не спрашивали имён.

Он отвёл меня за штабель циновок — не сразу, сперва потоптался, оглядывая пристань поверх моего плеча, — и говорил тихо и быстро, мешая китайские слова с теми десятью русскими, что выучил за зиму. Одинцов записывал столбиком.

Он загибал пальцы. Их было четверо на зимнем коридоре, не считая его: он говорил имена, а я не знал ни одного.

Первый палец. Молодой, с бельмом, ходил головным — тот самый, что в декабре провёл связку через шугу. Месяц назад за ним пришли ночью. Не полиция, не таможня — чужие, вежливые, с деньгами; сперва звали работать, обещали хорошо, и он, кажется, отказался. Через два дня его увезли «в лодке без сетей».

Второй палец. Сосед молодого, старше, с семьёй. Тоже ночью, тоже лодкой. С тех пор ни живых, ни мёртвых.

Третий палец. Этот успел уйти в деревню к тестю. Из деревни не вернулся, и оттуда не пишут.

Четвёртого пальца старик не загнул — четвёртым был он сам. Его не тронули, потому что кто станет спрашивать полудохлого деда: он на коридоре только держал шкот да вычерпывал. С того месяца он не ночует дома, а ладонь свою держит под тряпкой — рубец через всю кожу приметный.

Я слушал и смотрел на эту тряпку. Трос перерезал ему руку до кости в январе, на моей тропе и по моему расписанию: я велел идти второй связкой в шугу. Он довёл парус до Голубиной бухты и сел на дно лодки только там, когда мешки были уже на берегу. Мы выгрузили муку, и я похвалил его через переводчика словом «хорошо».

— За что их? — спросил я, хотя знал ответ.

Старик поглядел на меня снизу, из-под седых век, и сказал одно из своих десяти русских слов:

— Дорога.

И, подумав, прибавил второе — единственное, каким за всю зиму мы его наградили:

— Хорошо.

Я вынул всё серебро, что было в кармане, и протянул. Старик посмотрел на мою ладонь, потом на свою, замотанную, потом опять на мою — и взял, и поклонился, и спрятал за пазуху. За тех троих серебра у меня в кармане не было.

Больше всего мне хотелось сказать ему: уходи из города сегодня же. Только уходить ему было некуда, и всякий, кому я это скажу, останется на пристани, а я через сутки снимусь и уйду на юг делать дорогу дальше.

— Спроси, чем помочь, — сказал я Одинцову.

Одинцов спросил. Старик выслушал, помолчал и ответил коротко, и Одинцов перевёл, глядя в книжку:

— Говорит: не приходить больше. Говорит, вы приметный.

Я велел Одинцову записать его первым в столбик.

Консул принял нас в доме с зелёными ставнями — сухой, наглухо застёгнутый, с ранней сединой на висках; второй год он читал эту войну по обрывкам и выучился не верить первому известию.

— Депеши на вас пришли вчера, — сказал он, выкладывая на стол пакет. — И я взял на себя смелость собрать то, о чём не телеграфируют. Садитесь, лейтенант. У вас полчаса? У меня на полтора.

Он говорил сжато, как диктуют опись, и сам не садился.

— Небогатов прошёл Суэц и вышел в Индийский океан. Это подтверждено, не слух. Рожественский с Мадагаскара идёт восточным курсом; англичане считают его уголь вслух, в газетах, по тоннам за сутки. Теперь то, о чём в депешах не пишут. В порту сидят люди, которые переписывают всякий русский парус. Помесячное жалованье, лейтенант, обыкновенное ремесло. А за домом, в проулке, четвёртый месяц стоит фотограф и снимает входящих.

Я обернулся к окну раньше, чем сообразил, что делаю.

— Не трудитесь, он вас уже снял. У калитки. — Консул выждал, пока я отвернусь обратно. — От пристани вы шли пешком и в мундире. Позвольте вопрос: у сходен с вами кто-нибудь говорил?

Старик поклонился мне посреди пристани, у всех на виду, и только после этого увёл за циновки. Кланялся он первым.

— Говорил, — сказал я.

— Не ищите его больше.

Он сказал это, не поднимая голоса, и подвинул ко мне пакет. И последнее:

— В Лондоне Токио разместило новый заём. Тридцать миллионов фунтов, третий за войну. Разместило — но, заметьте, дороже прежнего. Больше половины военных расходов Японии — в долг, лейтенант. Пока ваш Артур стоял, ставка росла. Теперь, когда вы в море… — Консул впервые за разговор позволил себе что-то вроде улыбки. — Скажем так: мне из окна виден их банк. Очередь у него нынче не за акциями.

— И совет, лейтенант, — прибавил он, поднимаясь: полчаса мои вышли. — В Шанхае наших глаз меньше, а чужих больше. Что бы вы там ни искали — ищите быстро. Иначе мне писать ноту, а я ноты не люблю.

— Вы писали.

— Писал. В августе, про «Решительный». — Консул показал подбородком на рейд, левее английского парохода. — Стоял он вон там. Ноту мою подшили. Миноносец с тех пор японский.

Про «Решительный» я знал и без консула: в Артуре о нём говорили полгода. Знал и то, чего консул не сказал, — что бочка, на которую показывал его подбородок, стоит в трёх кабельтовых от моего борта.