Лязгнула цепь. Лебёдка взяла втугую. Кто-то выругался — коротко и по делу. Броненосец прошёл в кабельтове, показал корму, ушёл в черноту.

Расписание не сходилось. «Блестящий» стоял в ремонте, дуга его оставалась пустой. Закрыть было нечем, кроме огарёвской смены.

— На «Смелый»: принять дугу «Блестящего». Сниматься немедля.

Фонарь заморгал. «Смелый» ответил уставным — без единого слова от себя. Огарёв сдал вахту три часа назад. Вставать ему теперь опять. Я это знал. Двинул.

— Отдать якорь.

Совет собрался в час пополуночи и был короток по-макаровски. Помню сводку в его руке и одну фразу, сказанную между делом:

— Ну вот и он.

Никто не переспросил, кто «он».

Решения уложились в четверть часа. Флоту — пары держать с вечера. Стоянку сменить на внешний рейд, тесноты не держать: Артур девятьсот четвёртого. Разведочной завесе — выдвинуться на сто миль. Моему дивизиону — с этой ночи дозоры боевыми: мины в аппаратах, три смены, никаких учебных условностей. Место боя не решали — не сегодня; но я видел, как Макаров и Рожественский, не сговариваясь, посмотрели на одну и ту же точку карты — мористее Эллиотов, за банками, где году назад никто не поставил бы русский флот и куда теперь Того предстояло идти самому.

Мой дивизион в этих пунктах значился третьим, и, слушая, я уже расписывал в голове: какую смену куда, сколько мин, кого на связь с разведочной завесой. Начальник миноносцев, сидевший рядом, делал в своей тетради те же пометки — мы сверились глазами и, не сговариваясь, убрали карандаши одновременно.

С «Петропавловска» я уходил последним катером. Ночь стояла тихая, парная; на рейде, невидимые, работали три мои смены.

Дозоры я в ту ночь проверил все. Опросил фонарём смену за сменой. Ответы приходили короткие и правильные: дивизион тоже слышал сводку и тоже не спал. На «Громком» начальник миноносцев отозвался последним — ответил по форме и тут же запросил расписание смен на сутки вперёд, хотя получил его вечером. С «Камчатки» отбил дьякон, вне своего окна связи: «Блестящий» выйдет из ремонта через двое суток — просил вписать его в третью смену заранее. Я ответил, что впишу, но за срок не ручаюсь: расписание здесь составляла не наша сторона. Спать я не ложился: не спалось не от тревоги — от собранности, знакомой, артурской, которую я не чувствовал с генеральной ночи.

За кормой, на востоке, небо начинало сереть. Где-то там, в трёхстах милях, серело оно и над тридцатью вымпелами — их вёл к нам человек, который год выигрывал эту войну у всех.

У всех, кроме нас. Исправлять это он шёл сам.

«Блестящий» вышел из ремонта четвёртого июня, за два часа до заката, — и «Камчатка» провожала его, как провожают из дома выросшего сына: всей командой у борта, с напутственными криками мастеровых. Мастеровые оставили о себе память и внутри: на переборке его кают-компании, рассказывали, красовалась медная табличка кустарной работы — «Чинен с любовью. Плавучая мастерская „Камчатка“, июнь 1905 года».

Дьякон обошёл дивизион малым ходом, показывая себя: новая стеньга, свежая обшивка, заново выправленная площадка носового орудия. Шесть новых имён значились в списках его команды вместо шести ушедших за борт у той дыры — пополнение он принял ещё у мастерской и, говорили, три вечера подряд читал новикам вслух из дивизионной тетради. На «Сторожевом» он застопорил машину и прокричал в рупор — бас его за месяц у мастерской не только не сел, но, кажется, отъелся:

— Успел, Андрей Николаевич?

— Успели, — ответил я в рупор. — Похоже, к самому сроку. Становитесь в строй, командир: ваша смена сегодня в деле.

За ужином в кают-компании было шумно ровно настолько, чтобы не было слышно тишины. Огарёв рассказывал случай из мичманской юности — рассказывал в четвёртый раз за год, и все четыре раза случай кончался по-разному. Слушали в четвёртый раз.

Срок стоял в воздухе с полудня. Разведочная завеса с утра дважды доносила о дымах на зюйд-осте; к вечеру дымы умножились и легли широкой дугой, охватывающей Эллиоты с моря. Того подходил — но подходил не весь: главные силы, по прокладке штурманов, держались за сто миль, а к нам катилась его лёгкая свора.

Команды ужинали засветло, горячим, с двойным чаем; на юте «Сторожевого» Сизов при последнем свете перебирал приборы своих аппаратов. Лобов обходил корабль со своей вечной суконкой и надраивал всё медное подряд, как перед смотром; на замечание боцмана, что к бою медь без надобности, ответил, не оборачиваясь: «Зато утром будет видна. Утро — оно чьё-то будет».

Диспозицию на ночь мы с начальником миноносцев и Огарёвым расписали засветло: три смены в три дуги, «Баян» и два крейсера — поддержкой за завесой, флот — на внешнем рейде под парами, без единого огня. Госпитали — в глубину, за острова, со всеми их конвенционными гирляндами; «Орёл» с «Костромой» уходили туда засветло, и вся эскадра, не сговариваясь, смотрела вслед их белым бортам дольше, чем требовало дело.

— Как в январе, — сказал начальник миноносцев, оглядывая с мостика темнеющий рейд. Он воевал здесь зимнюю кампанию с её ночными щупами и знал, о чём говорит. — Только тогда нас было двенадцать старых, а теперь — вон сколько и каких.

— Тогда справились двенадцатью.

— То-то и оно. — Он улыбнулся во всю ширину; за год я такого за ним не помнил. — А нынче и подавно грех.

Луна в ту ночь встала полная, бесстыжая — худшая из ночей для минной атаки.

Они пришли в первом часу. Волнами, как мы и считали.

Первую волну завеса съела на дальней дуге, даже не разбудив эскадру. Четыре тени сунулись, получили, отвернули. Одна ушла с пожаром. Доклады легли на стол один за другим — по строке каждый.

Вторая пошла умнее. Широким веером. Интервалы разнесены — не охватишь одним звеном. Она выдавливала наши дуги к флангам, вежливо, без сцепки. Смена Огарёва вязала её манёвром, смена дьякона — только что из ремонта, злая, — резала фланг. И тут подал голос Одинцов, сидевший на пеленгах:

— Ваше высокоблагородие! За веером, на створах — малые хода! Двое… трое! Стопорят машины — интервалами!

Одинцов мог не договаривать. Эти запинки — стоп, минута, ход — мы оба слышали у Ван-Фонга.

Стоп — минута — ход. Пока миноносные волны выдавливали завесу и собирали на себя наше внимание, позади них, на выходных створах рейда, тихо и деловито работали заградители: Того запирал нам дверь, из которой завтра предстояло выходить его встречать. Атака была шумом. Мины были делом.

До створов смене было мили три чистой воды, и всю эту воду ей предстояло пройти полным — то есть с буруном по клюз, с искрой из труб, под луной, которая с полуночи стояла над рейдом ровно и светила на обе стороны. Стоп — минута — ход можно отбить и нарочно, затем только, чтобы мы сняли звено с веера и погнали его туда, где нас ждут. Я взял на это один такт. Одинцов ждал, и карандаш у него в руке стоял на месте.

— Смене начальника миноносцев — створы. Полным. Бить заградителей, волну — пропустить: её съедят Огарёв с крейсерами.

Зюйд-вест, обещанный штурманами, к полуночи дотянулся и до нас — бил в мокрую скулу, срывал верхушки волн; чай, принесённый мне с вечера, так и остыл в стакане на нактоузе: за два боя к нему не нашлось минуты.

Дальше ночь разошлась на два боя.

За кормой — смена Огарёва с «Баяном». Отсветы за островами вставали и гасли; по ним я считал чужие отходы. Веер редел.

Впереди — створы. Смена начальника миноносцев шла на заградителей полным ходом. Луна выдала её на первой миле. Четыре буруна, белых, как мел. Все четыре я видел с мостика. С той стороны их увидели раньше.

Первым дотянулся «Блестящий». Месяц назад он собою закрывал ту дыру — теперь вышел из ремонта прямо в скулу головному заградителю. Три кабельтова. Беглый. Дьяконский бас в рупор было слышно, наверное, и в Мозампо. Заградитель не досеял ряд — покатился к отмели, волоча огонь. Один. Оставался второй.