— Лубок к ноябрю снимут, — сказал он погодя, в сторону. — Я к тебе в отряд ворочусь. Ты мою лодку никому не отдавай.

«Смелый» стоял в ремонте, и оба мы это знали. И оба знали, что дело не в лодке.

— Я тебя на катере обожду, — сказал он наконец. — Ночуй сегодня на «Сторожевом», понял? Один в такую ночь только пьёт или пишет глупости.

На «Сторожевом» меня ждала бумага. Штаб наместника, входящий номер, аккуратный писарский почерк: «…надлежит объяснить причины обнаружения батареи неприятелем, вызвавшего сосредоточение осадного огня, и указать, кем санкционирован избранный порядок стрельбы». Кем санкционирован. Я знал этот почерк доносов наизусть — не руки, а метода. И бумага метила точно: батарею вычислили по её работе. По моей сетке. По моему порядку стрельбы.

Я отложил запрос в папку, к прочим. Отвечу завтра, по форме, с числами: сорванный штурмовой резерв, спасённая рота, отбитый штурм. Числа были правдой. Вина — тоже.

Спать не шёл. Я стоял на юте, смотрел на тёмный город и думал не про батарею.

Батарею японец искал неделю — по вспышкам, по звуку, по недолётам. А человека, за которым ходит вся крепость, искать не надо вовсе. Он сам приходит — в полдень на батарею, к часу на форт, к трём на перевязочный пункт, минута в минуту, изо дня в день, на виду у всякого, кто умеет держать таблицу. Крепость любила своего генерала за то, что он всюду бывал сам. Японцу эту любовь оставалось только расчертить.

Я вспомнил адъютантову полевую книжку и пункт, вычеркнутый на ходу.

Я стоял и чувствовал, как холодок, отогнанный на батарее, возвращается и устраивается во мне надолго. В моих книгах у этого холодка была дата.

Огарёв явился на отряд девятого ноября — без лубка, с правой рукой, ещё сухой и непослушной, и с таким лицом, будто вернулся не из госпиталя, а из плена.

Руку он разрабатывал не таясь: таскал с собой обшитый парусиной мячик из ветоши и мял его в кулаке на ходу, на докладе, за чаем. «Смелый» вышел из ремонта неделей раньше — с новым носом, светлым по старой обшивке, как свежая кожа на ожоге. Огарёв обошёл его весь, от форштевня до кормового флага, трогая переборки левой, здоровой, — и с этого дня в кают-компании отряда снова стало шумно.

Команду ему пополнили из флотского экипажа: половина — обстрелянные, половина — вчерашние запасные. Первые же сутки старый кот гонял новичков по тревогам так, что со стенки приходили слушать его голос, как ходят в оперу.

А я к его возвращению переделал всю нашу службу. Урок, оплаченный рощинским лёгким, я выучил накрепко: убивает не огонь — убивает порядок. Батарею сгубило то, что она стала привычкой. Больше привычек я никому не дарил. Канонерки после каждой стрельбы меняли якорные места. Отряд выходил в разные часы, разными створами. Сетку я перерезал заново, с запасными точками, и запретил стрелять дважды подряд с одной. Штаб ворчал: беспорядок. Я соглашался: беспорядок. В том и замысел — пусть японский вычислитель поживёт теперь моей жизнью: с таблицами, которые врут к вечеру.

Ворчал штаб, впрочем, уже по-новому. После октябрьского запроса об «обнаружении батареи» бумажная война вокруг моей стрельбы кончилась неожиданно: при штабе учредили комиссию «по улучшению взаимодействия судовой артиллерии с сухопутной обороной», и в списке её членов, вторым сверху, стояло: капитан 2 ранга Ставров. Он больше не спрашивал, на каком основании я стреляю. Теперь он ведал основаниями: не сумев ни утопить меня, ни присвоить, он сел надзирать. Я вписал это новое обстоятельство в свою папку и стал жить дальше. На войне из двух зол выбирают то, что стреляет позже.

Накануне выхода вестовой принёс на «Сторожевой» свёрток из госпиталя: корпия, бинты, две склянки йоду. Поверх лежала записка без подписи, ровным почерком, каким пишут распоряжения по палате: «На отряд. Возвращайте пустым — значит, не пригодилось. В четверг чай».

— От кого это? — спросил Огарёв, глядя, как я убираю склянки в аптечный ящик.

— От порядка, Пётр Ильич. От него самого.

Огарёв поглядел на меня долгим глазом знатока, крякнул и ничего не сказал. Только парусиновый мячик в его кулаке заработал вдвое быстрее.

Тринадцатого ноября Ноги пошёл в четвёртый раз — и уже не по всему фронту. Вся тяжесть его армии, вся его артиллерия, весь его накопленный за осень терпёж легли в одну точку. На карте она звалась отметкой «203». В крепости — Высокой. В моих несбывшихся книгах — «могилой эскадры», и на этот раз мои книги сходились с японским штабом до последней запятой.

Наша война начиналась в сумерках, когда у японцев кончался день и начиналась подготовка ночи.

Днём гору держала пехота — вгрызалась в скаты, умирала на два фронта, отбивала гребень по три раза за световой день. Днём мы помочь ей могли немногим. Зато ночью, когда японец стягивал в мёртвые складки у западных подступов свежие батальоны для утреннего броска, — ночью наставал наш час. Складки эти не простреливались ни с горы, ни с фортов. Они не простреливались ниоткуда — так считал японский штаб, и до ноября это была правда.

С воды они простреливались все.

Сетка, резаная ещё в сентябре с Рощиным, легла на эти складки, как калька на промер, — линия в линию. Первую ночь мы отработали с дальних точек, по-строгому. Канонерка: залп, перенос, залп. Корректировка — с Высокой, по проводу. Сапёрного поручика на том конце я в глаза не видел — и полюбил, как родного, за одно охрипшее слово: «накрытие». Из складки, где копился батальон, к полуночи побежали. Утренний бросок не состоялся. Гора выдохнула и дожила до полудня без большой крови.

Вторую ночь японец пробовал хитрить: копился южнее, в другой складке. Сетка знала и её. Третью ночь его миноносцы вышли к Белому Волку — гонять наши канонерки. Их встретил Огарёв. К рассвету японцы дважды напоролись на его отряд там, где никого не должно было быть. Ушли, не разменяв ни одной нашей лодки.

Утром он поднялся ко мне докладывать — со стянутой к груди правой рукой и совершенно счастливый.

— Рупор в левой держал, — сообщил он раньше доклада. — Правая на холоде деревенеет ещё. Ничего. Орать я, выяснилось, и левой умею.

Так мы прожили восемь ночей. Я спал урывками, в рубке, между стрельбами. Счёт снарядам шёл на сотни. Комиссия по взаимодействию требовала ведомости — третье требование доставили нарочным прямо в разгар ночной стрельбы, и под ним стояла знакомая ровная подпись. Я слал ответы с опозданием на сутки, ссылаясь на обстановку. На шестую ночь у канонерок вышел штатный запас гранат — порт открыл эскадренные погреба без единой бумаги. Первый случай на моей памяти, когда интендантство обогнало войну.

Гора днём горела, ночью отдыхивалась. Японец терял к ней людей с расточительностью, которой я не понимал даже по книгам. Волна за волной, по своим же мёртвым.

А на девятую ночь всё повисло на волоске.

Разведка с горы дала: в приливной низине, у самой кромки, японец собирает не батальон — полк. Туда не доставала с якорных точек ни одна наша траектория. Последний довод. Утром гора не удержится: пехота на гребне держалась третьи сутки без смены.

Дострелить до низины можно было одним способом. Подвести канонерку к самой кромке. На глубины, где ей жить не положено. По промерам, которым верит только тот, кто их делал. Промеры делал я. В сентябре, с рейда, для сетки. Отлив по календарю начинался в два двадцать.

— Сядем, — сказал командир канонерки, глядя не на меня, а на карту. Он был старше меня чином и годами и имел полное право сказать «нет».

— Сядем — стащат, — сказал я. — Не дострелим — стаскивать будет некого. Утром гору снимут, а послезавтра ваша лодка будет тонуть в гавани под перекидным огнём с её вершины. Я эту арифметику знаю наизусть. Глубины — вот они, мои, сентябрьские. Под килем останется три фута.

— Три фута. — Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, предлагающего пройти по карнизу. — А совесть у вас, лейтенант, останется?