Ночью я сидел над его листами и над своей таблицей.

Лампа под подволоком ходила вместе со «Сторожевым», и тень от неё раз в две секунды переезжала со стола на переборку и обратно. Листы были расписаны мелким штурманским почерком, без единой помарки на девять кораблей: диаметр циркуляции при полном руле и при половинном, с полными ямами и с пустыми, — и ни одна колонка в них не сходилась с тем, что я второй год держал в голове про свои «соколы» и называл про себя знанием. Своя таблица лежала тут же, один лист, исписанный с одной стороны: тот самый, по которому мы уходили от конвоиров и по которому нынче утром сошлись бортами два корабля. Я перечеркнул её накрест и сунул под чернильницу, чтобы не мешалась.

Наутро я велел передать по дивизиону: командирам и старшим офицерам всех двенадцати — прибыть с вахтенными журналами и сигнальными книгами. Столы составили на юте «Сторожевого» буквой «П», под тентом; вестовые натаскали чаю на двадцать четыре души и, посовещавшись, добавили сухарей. Я положил посередине чистую тетрадь.

— Господа. Таблицу циркуляций дивизиона нам посчитал мичман Одинцов — она перед вами, и она лучше моей. Остальное будем писать так же: все, вместе, с нуля. Всё, что войдёт в эту тетрадь, каждый из нас подпишет — и по ней будем воевать. Начнём с ночного поворота: кто как учит своих класть руль?

Заговорили не сразу.

Двадцать четыре человека смотрели на меня — вежливо, как смотрят на старшего, который сейчас скажет, как правильно. Тетрадь лежала посередине, и никто её не трогал.

— У меня ответа нет, — сказал я. — Огарёв, как учите вы?

— От голоса. — Огарёв не поднялся. — Команда голосом, счёт с последнего слога. Телеграф в ночи звякает на всю воду: японец слышит его раньше моего рулевого.

Балтийцы переглянулись. Их старший открыл было рот — и не успел.

— Голос глохнет в двух саженях. — Это сказал самый молодой из них, второй от края. Сказал не мне, а Огарёву, через стол. — На двенадцати узлах ветер в корму. Мы на переходе так теряли счёт через корабль. Телеграф хоть железный.

— Телеграф вам двадцать тысяч миль звонил без единого японца в воде, — ответил Огарёв. — А мы этот свод писали ночами, под японцем. Вы его читали по книге.

Стало не тихо. Стало слышно, как у кого-то по клеёнке катится карандаш.

Молодой не сел. Он придвинул к себе тетрадь и заговорил в неё, не поднимая глаз:

— Тогда третье. Фонарь. Затемнённый, в четверть силы, отмашка на корму. Голоса не слышно, звонка не слышно, огня японец с мили не возьмёт. Считать с отмашки.

Огарёв повернулся ко мне. Он ждал, что я скажу про год ночей.

— Пишем фонарь, — сказал я. — Пётр Ильич, ваш счёт от голоса я знаю наизусть. Он и стоял у меня в таблице сегодня утром.

Начальник миноносцев обмакнул перо.

— Пункт чей? — спросил он. Перо стояло над строкой.

— Его.

С «Камчатки», от дьякона, к ночи доставили записку — его командирский почерк я узнал по нажиму, от которого рвалась бумага: «В тетрадь прошу внести от „Блестящего“ три пункта, пока стою: о кильватерном огне в четверть силы, о счёте руля у „бэшек“ и о том, кому чинить фалы после ваших учений. По первым двум — серьёзно». Пункты вписали все три. Смеялись — тоже над всеми тремя.

К полуночи тетрадь потяжелела на тридцать страниц, и спор стоял такой, что вахтенный дважды приходил спрашивать, не нужно ли чего. Командир «Смелого» — Огарёв — подписал среди первых. Командир «Бодрого», с которым они тёрлись бортами, подписал последним, за полночь: расписался, промокнул, отодвинул тетрадь от себя и вышел из-под тента, не взяв чаю.

Расходясь, командиры уносили по списанной копии первых страниц; срок я назвал им у трапа, вслух, один раз: неделя — и ночные учения. Никто не переспросил.

Тетрадь я убирал со стола последним — тяжёлую, распухшую, в чайных кругах и табачном пепле. Ей оставалась неделя, чтобы стать законом.

Первую общую ночь дивизион отработал на шестые сутки после навала — на сутки раньше срока, который я сам ему назначил.

Молодая луна — прибывающая половинка — села в исходе первой вахты, и в лучшую, чернильную темноту дивизион успел прожить три учебные атаки. Двенадцать кораблей ходили в темноте по тетради, которую сами же и написали, и тетрадь держала. Счёт руля от отмашки затемнённым фонарём — держал. Теневые позывные пополам с балтийскими добавками — держали.

В два двадцать «Сторожевой» шёл малым ходом вдоль границы участков — там, где дуга первой смены кончалась и через двадцать минут должна была начаться дуга второй. Я стоял на крыле мостика, потому что способа проверить этот час иначе, чем простояв в нём, за месяц не придумал. Месяц назад, в этот самый час, в шов между сменами вошли две тени и умер скорый сигнальщик. Фамилии, которые вошли тогда в журнал завесы, я вписывал туда своей рукой.

По тетради смена менялась без единой вспышки; в половине третьего на стыке не было ни отмашки, ни теневого позывного, ни отметки на воде. Тишина, в которой смена прошла как по маслу, и тишина, в которой смена не пришла вовсе и участок третью минуту стоит пустым, звучат одинаково. Сигнальщик рядом дышал ртом и держал притушенный фонарь у бедра, отвернув его от воды, как держат вещь, которой велено не пользоваться.

Считать вслух я начал не нарочно и поймал себя на этом секунд через сорок — когда собственный голос дошёл до меня со стороны: ровный, вполголоса. Правая рука моя обнаружилась на фонаре сигнальщика. Сам он стоял не шевелясь и ждал того слова, после которого учение кончится и начнётся то, чем этот час кончился месяц назад. Слово стояло у меня готовым, разобранным по буквам свода. Я его не сказал.

А потом справа, оттуда, где по моим расчётам полагалось быть пусто ещё минуты полторы, из темноты проступила чужая дуга. Не пришла, не встала, не доложилась — проступила, как проступает берег, вдоль которого идёшь уже час. Стояла она там давно; сколько именно, мне было не узнать никогда: участок был занят ровно с той минуты, с какой ему полагалось быть занятым по тетради. Левую пришлось снимать с поручня по пальцу, а железо в этом месте оказалось тёплым: за двадцать минут я нагрел его до температуры собственной ладони.

В два сорок смена Огарёва передала дугу смене начальника миноносцев так, что я, стоя на стыке, не увидел самого стыка.

— Принято без замечаний, — пришло с «Громкого» теневым позывным. Потом фонарь помолчал, подумал и добавил: — Чисто.

Мой командир второй смены хвалил раз в год. Сегодня был этот раз.

Утром экипажи спали стоя и улыбались лёжа. Кок выдал к чаю сгущённого молока сверх положенного — «спишем на сплаванность».

С «Камчатки» пришла депеша от дьякона. Он простоял всю ночь на своём покалеченном мостике с биноклем, под прожекторами мастеровых, достраивавших «Блестящего». «Видел смену дуг. Прошу занести в тетрадь от меня: пункт четвёртый исполним и с четырьмя стволами. Скучаю по строю». Последние три слова переписали и увезли по своим кораблям все двенадцать вахтенных начальников.

Вторую общую ночь назначили через двое суток. Третью — с боевыми стрельбами по щитам. Огарёв уже составлял расписание, с азартом, по три щита на смену. Потянет ли порт столько мишеней, он не спрашивал.

А через день я увидел собственную тетрадь на чужом столе. Флагманский штурман показал сам. Копия, снятая для крейсерского отряда. Писарский почерк, параграфы, оглавление. На обложке стояло: «Наставление для ночного маневрирования миноносных отрядов. Свод объединённого флота».

Я долистал её до конца. Фамилий не было. Ни моей, ни двенадцати командиров. Чайные круги тоже вывели. Рядом лежала вторая копия. Я взял и её. Долистал так же — до задней обложки. Там не было тоже.

Огарёв, полистав копию, высказался проще:

— Вот она, слава, Андрей Николаевич: нас переписали набело и потеряли по дороге. — Он вернул тетрадь штурману и неожиданно ухмыльнулся: — А параграфы у писарей вышли лучше наших. Стыдно сказать — читается.