— Груз — пароход с длинными ящиками, — перевёл я. — Тот, что скупил в Шанхае весь кардифф. Накладная на Формозу — бумага. Полная вода — вот правда: осадка, полный груз. Приказчик — человек, покупавший в феврале тропы. Едет за своим грузом. На юг. К нам.

— Это ещё не всё. — Флаг-капитан повёл рукой на телеграфиста. — Докладывайте.

— Третьи сутки слышим чужую работу, — сказал телеграфист, не отнимая от уха головного телефона; глаза у него были красные, суточные. — Серии короткие, торопливые. С позапрошлой полуночи сила искры втрое против прежнего. Он близко, ваше высокоблагородие. Дозоры дыма не видят, а он вот. Рядом где-то. Ходит и разговаривает.

Отвечать командующий запретил, добавил флаг-капитан. «Урал» просился перебивать чужую искру — ему ответили дословно: не мешать японцам телеграфировать. Пусть говорят. Слушать полезнее.

Я стоял над бланком. Пароход с минами вышел из Шанхая на юг. Искра ходит рядом и торопится доложить. Эскадру в Камрани не прячут — про неё пишут газеты. Искра торопилась не про эскадру.

— В пакете, что я привёз, — сказал я флаг-капитану, — сроки и точки встречного выхода. Пакет лёг на стол командующего в девять пополудни. С той же полуночи ваша искра пошла втрое. Об этом на эскадре знают пять человек.

— Шестого не бывает, — сказал флаг-капитан.

— В Артуре тоже так считали. Потом пересчитали.

Он не ответил. В рубке пахло озоном и горячим лаком. Аппарат молчал. И в это молчание чужая станция за горизонтом отстучала ещё серию — короткую, деловитую, как расписка в получении.

Я вышел на ют. Из-за мыса поднимался рассвет. Зыбь шла от океана — длинная, глаженая. Белый «Орёл» покачивал на ней последними ночными огнями. Всеми сразу.

Сроки и точки, что я привёз, были теперь не только наши. К ним шли с двух сторон.

До мая оставалось три недели с небольшим.

Экзамен назначили на вторую же ночь: флаг-капитан выразился коротко — командующий ждать не любит. К моему «Сторожевому» приписали «Блестящего» и «Бодрого», а Огарёв с Вельским остались нести внутреннюю линию у транспортов.

День ушёл на своды. Я собрал сигнальщиков с обеих «бэшек» у нас на юте, и мой квартирмейстер два часа гонял их по зимним добавлениям: короткий разговор фонарём в четверть силы, теневые позывные, «молчаливые» повороты по счёту времени. Балтийцы записывали быстро и через слово оглядывались на своего командира.

Квартирмейстер поставил фонарь на банку, накрыл бескозыркой и сдвинул её на палец, так что из-под края выползло серое пятно с ладонь величиной, — и сказал, что вот это и есть весь ночной разговор, другого не будет и не бывает. Рыжий сигнальщик с «Бодрого» прочитал первым, уверенно и неверно: принял двойное мигание за букву, тогда как это была наша артурская пауза, которой в их своде отродясь не значилось. Квартирмейстер поправлять словом не стал — просто повторил. Тот прочитал снова и снова не попал. На четвёртый раз попал.

— Ещё двадцать раз. — Квартирмейстер забрал бескозырку. — Потом с закрытыми глазами.

Балтийцы решили, что это шутка, и записали.

Командир «Блестящего», плотный капитан второго ранга с голосом соборного дьякона, слушал всё это, стоя позади своих людей и заложив палец в свод сигналов на нужном месте:

— У нас за такие фокусы снимают с вахты. Огни положены уставом.

— Устав писали для мира. — Я подвинул к нему фонарь под бескозыркой. — Ваш кильватерный японец прочитает раньше вашего мателота.

Он подумал. Палец из книги не вынул.

— Складно. — Бас его отдался на юте. — Только вы мне ответьте на одно, ваше благородие: ночью на мостике «Блестящего» кто стоять будет?

— Не я.

— И я так думаю. — Он обвёл глазами ют, сигнальщиков, фонарь под бескозыркой. — Стоять буду я. И если мы в темноте без огней навалимся на «Бодрого» — а мы навалимся, у меня рулевые третью неделю не спят по-человечески, — то с вахты снимут меня, а не вас. У вас схема. У меня корабль и команда.

— Приказ будет письменный.

— Так я и не отказываюсь. — Он закрыл свод и сунул под мышку. — Исполню. Вы только не путайте, ваше благородие: исполню по субординации, а не потому, что вы меня убедили.

Он пошёл к трапу — прямой, широкий, со сводом под мышкой — и там приложил руку к козырьку: флагу, не мне. Квартирмейстер снял с фонаря бескозырку, надел и велел балтийцам повторить с первого.

Вечером мы вышли.

Ночь была безлунная, с низкой облачностью. Я развёл звено веером на видимость тени. Учил держать дым ниже горизонта: кочегарам — не шуровать на перекладке, механикам — гнать пар ровно. Учил ждать.

На «Бодром» шуранули не вовремя, и из второй трубы вышел бурый ком. Повисел над водой минуту, потом сел.

Я послал два коротких, с «Бодрого» ответили: «Вижу». Больше не шуровали.

«Бодрый» по привычке зажёг кильватерный огонь. Сняли через полминуты. Я не тронул фонаря.

К двум часам я велел «потерять» «Блестящего». Отвернул звено на два румба и замолчал.

Тень справа истаяла. Стало пусто. Одинцов взял время.

Десять минут. Ничего.

Он искал, как учили: фонарь в четверть силы, теневой позывной, дважды коротко, с паузой. Отвечать я запретил. Гаврилов держал руль, Одинцов считал.

На пятнадцатой минуте позывной пропал.

— Бросил, — сказал Одинцов.

Он не бросил.

Через пять минут «Блестящий» встал на раковине — точно в своей воде, и ход держал наш. Окликнул он только потом, тем самым позывным, в четверть силы, вежливо, как ученик.

Я послал ему одно слово: «Верно».

Он ответил. Длинно.

Квартирмейстер читал вслух, по слову, и между словами была темнота:

— «Вы отвернули по счёту времени. Двадцать минут — два румба».

Мазок света под чужим козырьком не спешил.

— «Я вас нашёл вашей же арифметикой, ваше благородие».

Пауза. И ещё:

— «Так и японец посчитает».

Огонёк погас.

К четырём утра оба балтийца ходили тёмными и тихими.

На рассвете мы вернулись к эскадре, и сигнальные фалы «Суворова» были пусты. Час пусты. Два часа пусты.

— Не понимаю, — сказал командир «Блестящего», в третий раз оглядев флагман в бинокль. — За всякую мелочь — сигнал с неудовольствием. А тут — ничего. Совсем.

— Привыкайте, — сказал я.

Макаров, отпуская меня в этот поход, сказал у трапа: в чужом штабе не воюйте, пусть читает.

Французы тем временем вежливо выжимали эскадру из Камрани, и она снималась и вставала бухтой дальше, как ярмарка, которую гонят с площади на площадь; в Ван-Фонге я каждое утро отвозил в штаб короткий рапорт о ночной работе завесы, писанный скучным почерком ведомости, и с ним — кальку.

На пятое утро дежурный флаг-офицер, мичман с обгоревшим носом, принял папку двумя пальцами и, не раскрывая, положил её на стопку таких же.

— Входящий номер?

— Номера нет.

— Тогда это не бумага. — Он не грубил, он был занят. — Это ляжет сюда. — Он показал подбородком на стопку. — Тут с марта лежит.

Спорить я не стал. Уехал и написал шестой.

Папку возвращали к вечеру катером, всегда молча. На шестое утро я взялся за тесёмки и остановился: узел был не мой.

Я развернул кальку и поднёс к иллюминатору. По дугам шли точечные наколы измерителя — редкие, ровные, на каждой дуге, до последней.

Кто — я не знал. Спрашивать было не у кого.

Рапортов набралось семь. На восьмой день меня позвали.

На большом штабном столе кальки легли рядом с картой похода: охранение эскадры на переходе, расписанное по науке нашей артурской ночи. Миноносцы — не при броненосцах, где они слепнут в чужой тени и глохнут в чужом дыму, а вынесенной завесой навстречу темноте, тремя сменами: одна работает, одна отдыхает, одна стоит в готовности как резерв. При каждой смене — крейсер-поводырь, который собирает её звенья голосом теневых позывных. И отдельной строкой: госпитальные суда с их конвенционными огнями на тёмное время отпускать за горизонт, к утру подтягивать — конвенция предписывает им светиться, но нигде не сказано, что светиться они обязаны посреди эскадры.