Возражали двое, и по-разному.

— Мои командиры — не гардемарины, чтобы их переучивал лейтенант, — сказал начальник миноносцев эскадры — капитан второго ранга, лицо высушено всеми широтами похода. — Они привели корабли с Балтики. Без завес и поводырей.

— Привели, — согласился я. — И «Блестящий» с «Бодрым» за одну ночь взяли всё, что я мог им дать. Не потому, что я учил. Потому, что они умеют. Я предлагаю переставить корабли. Люди останутся при своей выучке.

— В походной описи, — Ставров говорил негромко и раскладывал слова, как бумаги, уголок к уголку, — миноносцы расписаны по отрядам. Ваша схема означает переписать поход. Каждое перестроение — это уголь, сигналы, риск столкновений и новые ведомости. Кто понесёт ответственность за то, чего ваша завеса не поймает?

— Я.

— Это слово, — сказал Ставров. — А я спрашиваю про подпись.

Флагманский штурман, не поднимая головы от кальки, постучал измерителем по разложенным листам:

— Дуги у него считаны верно. Я проверил все. При такой завесе ночная атака упирается в миноносцы за восемь миль до броненосцев. При нынешнем ордере — в броненосцы.

— Подпись будет, — сказал я. — На схеме, если её примут. Под каждой дугой отдельно.

Штабное помещение молчало; где-то в корме звякала посуда буфетной, сквозь открытый иллюминатор несло с берега зеленью и гнилью — Ван-Фонг стоял у самого борта, — и жара была такая, что сургуч на пакетах в шкафу, должно быть, размягчался сам собой, без свечки. Рожественский всё это время стоял у карты спиной к нам и ни разу не перебил. Потом повернулся.

— Завесу принять. Смен — две. — Он посмотрел на меня. — Третья смена — это люди и уголь, которых у меня нет. Госпитали останутся при эскадре. Всё.

— Ваше превосходительство, без третьей смены завеса после первого же ночного боя останется без резерва. Дыра.

— Дыра, — повторил он. — Запишите в журнал: докладывал, предупреждал. Когда дыра выстрелит — спрошу с себя. До тех пор — с вас.

— Есть. Две смены, — отозвался начальник миноносцев. Смотрел он при этом мимо командующего, на меня, и взгляд обещал: каждая царапина на его кораблях будет отныне записана на мой счёт.

А вечером на «Сторожевой» доставили пакет: копию схемы, заверенную штабом, с угольными ведомостями на обе смены. Внизу последнего листа, под чертой, стояла пометка — почерк ровный, буква к букве, без единой помарки: «Ответственность за действие и бездействие завесы — на предложившем. Внесено в опись похода. Ст.»

Двадцать четвёртого апреля, в воскресенье, была Красная горка.

На юте с утра поставили аналой и вынесли образ; иеромонах с «Суворова» объезжал эскадру катером по расписанию, точно угольщик, и до миноносцев добрался к восьми, охрипший уже на третьем корабле. Команда стояла в чистых рубахах. Комендор с носового, оглохший на правое ухо ещё в январе, крестился на полтакта позже всех — по чужим рукам; никто не ухмыльнулся. Пели вразнобой, но старательно; тенор Гаврилова вёл, как вёл он руль — ровно и без украшений.

Я отстоял службу вместе с командой, а после сел в каюте писать. Лист лучшей бумаги я ещё в Шанхае выменял у баталёра на английский перочинный нож; чернила на жаре густели, как смола, и я писал карандашом, твёрдым, чтобы не размазать.

«Вера Алексеевна. Нынче тот день, который Вы записали. Я его не потерял — я его занял, как занимают деньги: под проценты. Отдавать буду по возвращении, и чем дольше хожу, тем больше набежит. Судовой батюшка отслужил утром; я стоял и считал мили — грехи подождут. Выходит меньше, чем нам обоим кажется по ночам».

Написать я хотел ещё одно: что схему приняли, урезав на треть, и что дыра шириной в смену записана теперь на меня.

Карандаш вывел «Я расписался за» и остановился.

Лист был один. Твёрдый карандаш не берёт ни резинка, ни хлебный мякиш, только скоблить, — а по скоблёному ей писать я не стал бы.

Я положил карандаш поперёк листа и повернул лист другим краем к себе.

За переборкой в кубрике кто-то вполголоса дотягивал то, что пели утром, — для себя одного, и слов было не разобрать, только ход мелодии, ровный и неспешный, будто у человека впереди было сколько угодно времени.

Потом я поднял карандаш с листа и дописал начатую строку до конца: что расписался за терпение, которому здешняя вода меня выучила и которого во мне отродясь не было. Ниже приписал, что батюшке, если станет пенять ей на жениха, променявшего Красную горку на казённое море, дозволяется отвечать одним словом: служба.

Письмо ушло вечером с французским пакетботом на Сайгон, а оттуда — как повезёт: почта отсюда ходила кружная, в четыре пересадки.

Двадцать шестого с зюйд-веста поднялись дымы — много, гуще, чем ждали, и на одну длинную минуту вся эскадра смотрела туда молча. Потом с «Суворова» отработал опознавательный — новым, сведённым сводом, — и с горизонта ответили правильно.

Шёл Небогатов.

Впереди — «Николай», старый броненосец с высоким штевнем; за ним гуськом три маленьких броненосца береговой обороны, аккуратные, как игрушки из точёного дерева, осевшие от угольного перегруза так, что броневой пояс сидел в воде по самую кромку, следом «Мономах» — крейсер старше меня годами, — и хвост транспортов. Замыкала строй «Кострома», белая, с красной полосой по борту.

— Всех калибров и возрастов, — сказал Одинцов тихо, забыв опустить бинокль. — Это же надо было довести.

— Довели же.

Лобов стоял тут же, у лееров, и смотрел мимо броненосцев, на одного «Мономаха».

— Мы с ним в Нагасаки борт о борт зимовали, ваше благородие, — сказал он наконец. — В девяносто пятом. Я на «Азове», он рядом. Старик уже тогда был. А поди ж ты — дошёл. Через три океана, на своих машинах.

— Стало быть, и мы дойдём.

— Стало быть, так, — согласился Лобов, сморкаясь дольше обычного, и трап под ним зазвенел до самой машины.

Эскадра встречала их работой: сигналы, места в ордере, угольные ведомости. Но когда «Николай» проходил вдоль линии, на «Буйном» кто-то первым закричал «ура», и покатилось по всем палубам, нестройно, вразнобой, — и я орал со всеми, сорвав горло.

А после спустился в каюту и достал кальку.

Дуга кроилась под тот ордер, который был вчера: от головного до концевого. Броненосцев прибавилось, и за ними встал хвост, которого вчера не было.

Смен оставалось две.

Я развёл ножки измерителя на прежний радиус и пошёл им по кальке. Радиусов не хватило. Прошёл ещё раз, медленнее. Не хватило так же.

Одинцов заглянул с угольной ведомостью, посмотрел на мои руки и вышел, не спросив.

Вечером я поднялся на мостик с биноклем. Там, где стояли госпитали, горели теперь две гирлянды — «Орёл» и «Кострома».

Одна была плоха. Две давали пеленг и дистанцию.

Ночью — моя смена стояла в завесе — море было пустым до третьей склянки.

Потом Одинцов взял пеленг на тень. Две тени: узкие, низкие, без единого огня, ход больше двадцати. Они шли краем нашей дуги, самым обрезом видимости, — и не приближались.

— Считают, — сказал Одинцов одними губами.

Считали. Прошли вдоль. Легли на параллельный. Повисели.

Я перестроил звено по счёту времени, молча. Гаврилов положил руль на полспицы — «Сторожевой» съехал ниже, под тёмный берег облака.

Одинцов держал пеленг. Я держал время. Тени шли ровно.

Сизов вырос у мостика тенью.

— Ваше благородие. Дистанция к рассвету будет минная. Дозвольте хоть аппараты развернуть.

— Не дозволю. Развёрнутый аппарат — это желание. А желание ночью видно дальше огня.

— Не видно, — сказал Сизов.

— Что?

— Аппарата ночью не видно. Я их год разворачивал. Ни разу не увидели, ваше благородие.

Тени шли ровно. Пеленг не менялся.

— Не дозволю.

Сизов не ушёл. Смотрел он мимо меня, на тени.

— Год ждали ночи. Ночь — наша.

— Идите к аппаратам, Сизов.

— Есть.

На трапе он не обернулся — чего за год не бывало.