Афар подрос и вплотную приблизился к границе, отделяющей мальчика-подростка от возмужавшего юноши. Голос его ломался, поэтому он больше не созывал верующих на совместную молитву.

Мустафа привёз в подарок рукопись-складушку из папируса, ромеи называли такие китабы кодексами. И действительно, на китаб кодекс не тянул по объёму. При этом стоил пять дирхамов, Мустафа сам ни за что не купил бы такой подарок, но Мушкила настоял. Буквально настоял — стоял и не отходил от прилавка. То-то торговец удивился, когда несостоявшийся покупатель вернулся, и поминая шайтана и какого-то любителя почитать, отсчитал пять дирхамов, и повернувшись к коню, попенял тому за его расточительность: «Ну что? Доволен! Сдался тебе этот китаб! Дорогое седло можно купить за эти деньги!»

Расположившись под навесом, Мустафа и марабут вкушали свежие лепёшки, запивали холодным жирным козьим молоком и наблюдали, как Афар читает Мушкиле кодекс с поэзией какого-то восточного араба. Мушкила время от времени бил копытом, требуя остановиться и дать пояснения. Афар стал читать на арабском весьма бегло, поэтому не с первого раза определял слово, которое Мушкила требовал пояснить. Иногда Афар обращался за помощью к отцу, его арабский ожидаемо был хуже, чем у обучавшего его марабута. Так, за вечер с отрывами на салят, все четверо осилили басню про каких-то шакалов (25). Марабуту понравились поучительные истории, и он уже раздумывал, как их встроить в свои проповеди. Мустафа развлёкся новой сказкой, ему её пересказали. Ну а Афар с Мушкилой не только расширили свой словарный запас, но и получили эстетическое удовольствие. Утром Мустафа с Мушкилой покинули гостеприимный дом марабута. Мустафа в этот раз был доволен: подарок получился за счёт Мушкилы, а его получается бесплатно развлекли и вкусно накормили. К тому же с марабутом он удачно сторговал один тюк ткани и спрятал заначку в седельную сумку Мушкилы — самое надёжное место, в том числе от домашних.

По прибытии в ставшее родным селение Мустафа не успел даже снять бронь, как прибежал посыльный мальчишка от аглида Мунатаса с сообщением о созыве войска. Снова предстоял поход.

Мустафа, не мешкая, пошёл к дому Мунатаса узнавать новости. Мушкила увязался следом, и Мустафа не возражал — целее содержимое сумок будет. Мушкилу-то он ещё не расседлал.

— Я погляжу тебе не терпится от молодой жены в поход, — с улыбкой встретил его Мунатас.

Мустафа только рукой махнул, не желая поддерживать тему.

— Куда на этот раз и когда?

— Завтра выходим, сбор в Себу, которая Сеута, — поправился Мунатас. Местные называли свой город Сеутой, а арабы упрямо продолжали называть его Себтой.

Мунатас почесал бороду:

— Гонец прямо не сказал, но слухи ходят про Аль-Андалус… Да и сбор в Сеуте говорит сам за себя. Куда там дальше идти, как не через пролив?

— Эмир же отказал андалузцам? — сам Мустафа ожидал похода на восток в Алжир трясти хаммадидов.

— Так эмир Юсуф ссылался на непокорную Сеуту, а теперь чего? Да и Аль-Андалус страна богатая, — мечтательно выкатил Мунатас главный аргумент. Альморавиды не прекращали свои завоевательные походы ни на год. Экономика молодого государства зависела от военной добычи и трофеев. — Говорят, андалузцы своих кади к эмиру прислали. Теснят их франки (26).

— Добром это не кончится, — покачал головой Мустафа.

— Ты что же, не пойдёшь? — удивился Мунатас.

— Чего это не пойду? Пойду! — удивился в ответ Мустафа. Возможность отказаться у него была. Реграга не всей силой ходили по призыву, это было бы совершенной глупостью. Воин мог отказаться, если ходил в предыдущее лето и вопросов к нему ни у кого не возникло бы. В своём праве. Хотя такая прослойка родового ополчения, как Мустафа и Мунатас являлись, можно сказать, профессиональными воинами, «кормящимися с кончика копья». Поэтому они ходили в походы, пока позволяло здоровье.

Выйдя со двора Мунатаса, Мустафа обнаружил за невысокой стеной «греющего уши» Мушкилу. При виде своего коня воин вспомнил о своей заначке:

— Придётся сдаваться, Мушкила, — поморщился Мустафа. Уходя в поход глупо было зарывать кувшинчик с деньгами так, чтобы никто о нём не знал. То есть раньше Мустафа так и сделал бы, сирота же. Но теперь он был семейным человеком, и в случае своей смерти, должен был позаботиться, чтобы его накопления достались семье. Поэтому верхом на Мушкиле он поехал к своему тайнику. Тайника у Мустафы было два, и второй он сдавать, конечно же, не собирался.

«Вот же умная скотина. Получается, что ехать за деньгами для него как на войну или охоту?»– размышлял про себя Мустафа о причинах безропотного предоставления своей спины Мушкилой.

Мушкила остановился.

«Сглазил!» — Мустафа попробовал подать коня вперёд, но тот упрямо отказывался. Мушкила повернул голову на всадника, оттопырил нижнюю губу и что-то промычал. Мустафе показалось, что прозвучало вопросительно. До Мустафы дошло, и он стал пересказывать коню разговор с Мунатасом и заодно свои выводы по этому походу. Мустафа угадал правильно. Как только он заговорил на интересующую Мушкилу тему, тот сразу возобновил движение.

В таком взаимопонимании и жили воин и боевой конь. Два прохвоста.

25 — здесь имеется в виду список с индийского сборника рассказов-басен, которые в арабском переводе назывался «Калила и Димна». ГГ попался явно неполный текст, за один вечер они бы такое произведение не осилили.

26 — На Пиренейском полуострове, как пришлых называли «маврами», так и мавры крестили своих противников под одну гребёнку «франками». Лет за триста до описываемых событий именно франки остановили экспансию берберов (амазихов) в Европу.

Плавания Мушкила не боялся. Его камни шептали, что может быть неприятно, но ничего страшного, если, конечно, погода хорошая. А погода в день переправы стояла хорошая. Откуда ему знать, что хорошая погода для коня и хорошая погода для моряка — это две разные погоды?

Мустафа волновался зря, Мушкила спокойно зашёл в трюм корабля и выкаблучивался чисто в воспитательных целях, чтобы Мустафа не привыкал его привязывать. У Мушкилы было ощущение, будто он уже путешествовал морем. Впрочем, он не сомневался, что это знание пришло от «камней».

Стоять в темноте было скучно, свет в трюм проникал слабо. Через некоторое время началась качка, приведшая в волнение лошадей. Воины спустились в трюм, успокаивать своих коней, но, пожалуй, только добавили беспокойства, потому что сами стали время от времени блевать. Некоторые стали настолько вялыми, что уползли из трюма наверх. Мушкиле тоже стало нехорошо. Сколько это продолжалось, он не знал, потерял чувство времени в тёмном трюме. Но понемногу он приспособился. Под его брюхом был натянут гамак, который принимал его вес в крайних положениях при качке. Так он и перекатывался с ног на гамак, обратно на ноги и снова на гамак. И незаметно уснул.

Снилось Мушкиле будто он бежал по лугу, под ногами его лежала сочная пахучая трава. Луг окружали поля, с которых двуногие собирают зерно, а впереди был город. Нет, Город. Обнесённый высокими стенами, опоясывающий несколько холмов, верхние части которых выглядывали из-за стены белоснежными стенами заданий с колоннадами и терракотовыми крышами. Луг превратился в дорогу, замощённую камнем. Бежать по ней стало неприятно, он сошёл с дороги на мягкую землю, и тут, откуда ни возьмись, сзади-сбоку на него навалился огромный вожак табуна. А себя Мушкила вдруг обнаружил годовалым жеребёнком. Детские страхи Мушкилы вспыхнули с новой силой, и он лягнул вожака обеими задними ногами, вложив без остатка все свои силы.

Мушкила проснулся. Задние ноги болели, аж копыта ныли. Видимо, лягался он по-настоящему. Рядом встревоженно всхрапывали другие лошади.

Ещё через некоторое время лошади заволновались всерьёз, под настилом трюма заметно плескалась вода. Воды до этого не было, сонное состояние прошло. На волнение лошадей снова пришли двуногие, которые мгновенно разнесли панику по всему кораблю. Мушкила сам слышал тихое журчание воды где-то в районе своей задницы.