— Спасибо, Пётр Ильич, — сказал я.

— Служим, — отозвался он. — Ты, лейтенант, книгу свою не бросай, книга — дело. Только по ночам её закрывай. Ночью не по книге воюют, а нутром. Нутро, оно у тебя есть, — я слыхал, как ты давеча в бою доворачивал. Ты ему воли не давал прежде. А ты дай.

Он хохотнул и стал отставать — полоса воды пошла шире, и «Смелый» опять растворился за кормой, будто его и не было. Я постоял, вслушиваясь в зыбь. Поперечной волны я так и не поймал — ни бортом, ни ухом. Но она была; я это теперь знал не хуже него — только знал с чужого голоса.

И оттого, что знал с чужого, зыбь пошла для меня иначе. Прежде она была просто вода, что качает лодку; теперь в каждом её всхолмии мне мерещился тот, кто идёт вправо под парами и толкает её ко мне. Всякий раз, как настил уходил из-под ног, я ждал: вот сейчас из темноты по правому крылу выступит его труба. Сигнальщик по тому борту тоже подобрался — верно, дошло и до него, что курс сменили не зря. Мы шли теперь на кого-то, кого я не считал, а угадывал с чужих слов, — и это было как ступать в потёмках по чужому дому: рукою вперёд, ногою пробуя половицу.

Гаврилов держал новый курс, не спросив. По его спине не понять было, слыхал он наш разговор или нет. Верно, слыхал: у штурвала ночью слышно всё. И держал вправо ровно, будто это я один так решил.

Нашли мы его за полночь.

Сперва — по звуку. В пустоте впереди зашлёпала вода под невидимым форштевнем, забурлил, зачастил чей-то винт: чужой ход. Потом проступил силуэт — низкий, длинный, с завалившейся трубой, тяжело осевший в воду кормой. Я узнал его сразу. Тот самый, дневной: те же обводы, та же осадка, та же разбитая труба.

Двенадцать часов он уходил от меня. И вот он, здесь, передо мной. Винт его частил и сбивался, как одышка; даже сюда несло гарью и палёным железом. В груди застучало — глухо, часто. Он, мой подранок. Полз к югу, к своим, медленно, тяжело, зализывая раны. И был бы уже мой, весь мой, если б полз один.

Но полз он не один. Огарёв учуял это раньше меня: «Смелый» вдруг притёрся к моему борту, и в темноте я скорее угадал, чем разглядел, как Огарёв тычет рукою вперёд. Не один, мол. Гляди в оба. И точно.

Возле крейсера, оберегая, шли двое — юркие, быстрые японские истребители, сторожа при раненом. Того не бросил своего, как давеча не бросил и Макаров. Слепой подранок к ночи оброс зубами. Дорогу к нему заступили эти двое, и всякий был мне ровня: такой же малый нож с пушками и минами, только злой, зрячий и ждущий.

Отступиться я и не подумал: ради этого подранка я весь день терпел и ждал. Но в лоб, на двух зрячих, мы легли бы все трое зря, не дойдя до крейсера. «Смелый» прибавил было ходу: чутьё гнало Огарёва вперёд, на сближение, ударить первым, покуда не поздно. Меня держал расчёт. Надо было обойти.

План сложился сам собою. Зайти всем троим из темноты, с мористого борта. Крайнего сторожа беру на себя, второго — Огарёву; «Разящему» — проскользнуть между ними к самому крейсеру и всадить мину, покуда сторожа заняты нами. Я растолковал это Огарёву взмахами притенённого рукою фонаря. «Смелый» отмахнул в ответ: понял, согласен. Старый кот и без слов читал такие вещи. «Разящий» держался в кильватере тихо, как пришитый.

Я повёл отряд в обход — широкой тёмной дугой, забирая мористее, чтоб зайти на сторожей с той стороны, откуда нас не ждали, из самой глухой черноты.

— Самый малый, — сказал я в трубу вполголоса.

Ответ снизу пришёл не голосом — самой лодкой: дрожь настила стала мельче. Теперь всё решала тишина. Под бортом еле слышно ворочалась вода.

Мы крались тень к тени. Три лодки скользили по воде, и с трёх мостиков три командира не сводили глаз с двух чужих силуэтов, что медленно вырастали из тьмы. Команды подавали одними губами. Сторожа шарили лучами — то ближе к нам, то дальше. Всякий раз, как луч подходил, я цепенел: сейчас нащупает. Луч проходил мимо. Мимо. Ещё немного. Ладони мои взмокли, хоть ночь была стылая.

Крайний сторож был уже саженях в трёхстах — тёмная громада с искрами над трубой. Уже доносился стук его машин; у пушек стояли тёмные фигурки, ничего не чующие. Ещё сотня саженей — и он наш. Комендоры приникли к аппаратам, ловя мой знак. Весь день, вся ночь, всё терпение моё сошлись в эти последние сажени. Двести. Я поднял руку — указать Огарёву его цель, подать сигнал раскатиться для броска, —

и в этот самый миг луч прожектора с ближнего истребителя, метавшийся вслепую, наткнулся на нас и встал.

Встал и вцепился. Белый, слепящий, он выхватил «Сторожевого» из темноты всего, до последней заклёпки. Свет ударил по глазам, как ладонью наотмашь; стало видно каждую мелочь — мокрый настил, чехлы, задранные к лучу лица. Красться стало нечем и незачем: нас увидели. Внезапность, которую я берёг весь день и всю ночь, кончилась в одну секунду. А с нею — хитрость, обход, весь тонкий расчёт. Впереди уже доворачивались на нас оба сторожа. Сейчас ударят в упор.

Значит — сейчас. Не тихо и наверняка, как задумано, — в лоб, сквозь огонь, дорогою ценой. Отступить нельзя: под лучом, под их пушками, поворот кормой — верная гибель без всякой пользы. Оставалось идти вперёд. На них, сквозь них, к крейсеру за ними — и будь что будет. Ради этого я весь день берёг мину; час её настал. Я набрал воздуху.

— Полный ход! — крикнул я. — В атаку!

Луч держал нас, как гвоздём.

Белый, слепящий, он лёг на «Сторожевого» от бака до кормы. В нём было видно всё. Мокрая палуба. Застывшие у аппаратов комендоры. Каждая заклёпка, каждый трос. Мы стояли перед японцем голые, как на ладони. Хитрить было нечем. Красться — не для чего. Весь мой тонкий обход, весь ночной расчёт кончились в ту секунду, когда луч наткнулся на нас и встал.

Остался выбор. Короткий, из тех, что не считают, а рубят. Назад, под пушки, — верная смерть без пользы. Вперёд, на них, сквозь них, — смерть с пользой. А может, и жизнь. Я выбрал вперёд ещё прежде, чем успел подумать.

«Сторожевой» прыгнул подо мной, как застоявшийся конь. Из труб рванулось пламя. Кочегары дали всё, что берегли. Палуба задрожала. Вода под форштевнем взвыла и распалась надвое. Слепящий берег луча полетел навстречу.

За спиной ожило разом. Заорал что-то Гаврилов. Забухали наши сорокасемимиллиметровые — наугад, по лучу, по его источнику. Не попасть — сбить прицел, ослепить в ответ. Впереди, у сторожей, заметались встречные лучи. Захлопали пушки. Всплески встали по носу — высокие, косые. Окатило мостик солёным с головы до ног.

Первый снаряд нашёл нас скоро. Ударил в скулу, коротко, зло. Лодку тряхнуло, будто она наскочила на камень. У носового аппарата кого-то сбило с ног. Он поднялся сам. Мы шли дальше. Останавливаться было нельзя. Остановка под лучом — конец, и весь сказ.

Два зрячих сторожа лежали между мною и крейсером. Днём я взял бы этого подранка голыми руками. За ночь он оброс зубами. Чтобы дойти до него, надо было пройти сквозь эти зубы. Я знал это ещё с вечера, когда всё складывалось гладко на бумаге. Теперь бумага горела. И проходить приходилось не по расчёту, а как придётся.

И тут вперёд вышел Огарёв.

Приказа такого я не отдавал. На такое приказа и не отдают. «Смелый» вдруг вырвался из строя. Забрал вправо. Пошёл — не в обход, не хитро, а прямо, в лоб, на ближнего сторожа. Разом принял на себя оба луча и обе пушки. Старый кот не стал ни считать, ни ждать моего знака. Чутьём, тем своим нутром, он понял раньше меня то, до чего я ещё только додумывался. Понял, что скрытности нет. Что тонкость кончилась. Что спасает теперь не хитрость, а дерзость, и кто первым кинётся — тот и жив. И кинулся первым.

Оба луча потянулись за ним. Обе пушки — тоже, за тем, кто первым бросился в драку. Огарёв рвал на себя их огонь. А вместе с огнём рвал в чёрной их стене прореху. Ту самую, в которую только и можно было пройти. Он открывал мне дорогу собственным бортом. И цена этой дороге писалась сейчас у него на палубе.