– Пьяна, да и что с того? Ты ведь тоже этого…

– Только не так! – возразил он и замотал головой, укрываясь от её пламенных поцелуев.

– Не понимаю… – Клэр с болью в сердце и обидой в глазах оторвалась от него и попятилась.

Лесов виновато опустил голову, попытался выровнять дыхание и усмирить стремящееся наружу молодое, бешеное сердце. Наступило полное и непроницаемое молчание. Гнетущее чувство горечи не давало Клэр заговорить первой.

– Я могу понять твои чувства. И мне действительно жаль. Ты… Ты даже не можешь себе представить, чего мне это стоит. – Он вдыхал воздух так жадно, словно не мог никак надышаться. Оголённая грудь тяжело поднималась каждый раз перед тем, как он начинал говорить. – Но поверь, завтра ты об этом пожалеешь, а я не смогу этого пережить.

С длинных ресниц на щёки упали слёзы. Тихие, горькие. Стыд сковал горло, и она всё не решалась ответить Никите, да и что сказать – не знала. На душе сделалось так отвратительно от собственных действий, мыслей и чувств, что она так же молча резко встала с кровати и попыталась сорваться и убежать что есть мочи прочь. Рука Никиты обхватила запястье, и Клэр осталась на месте, не успев даже дойти до двери.

– Нет. Я уйду.

Он зацепился взглядом за перемотанную грудь и посмотрел на рваную тряпку, что ещё мгновение назад была рубахой. Нахмурился. Отпустил её руку, будучи уверенным, что она останется стоять рядом. Одним движением он снял с себя рубашку и надел на неё, не принимая возражений. Его тело было слишком худым, болезненным. Совсем, как у незрелого юноши. Однако в груди юноши билось сердце мужчины. Страстное, храброе и отчаянное.

Уходя, он забрал со стола свой дневник; поцеловал Клэр руку, а она сделала вид, что не заметила этого. Её голубые глаза смотрели в ночную пустоту сквозь мутное стекло и даже не моргали.

Произошедшее быстро привело в чувство, и выпитый ром уже не так дурманил голову. Клэр слышала, как с первого этажа доносились песни, ругань на французском и смех, заливистый, мелодичный, чистый, как горный ручеёк. Губы не прекращали пылать от поцелуев. Рубаха Лесова грела запахом табака и его любимыми духами, которых он никогда не жалел. Цитрусовые ноты. Лаванда. Клэр уткнулась в неё лицом и уснула с беспокойством о том, что с этих пор она навсегда будет им презираема.

Проснувшись, Клэр очень долго не находила сил встать с кровати. Голова чудовищно кружилась при каждом самом лёгком движении. Она протяжно стонала, хватаясь рукой за виски, и надеялась этими стонами обратить на себя чьё-нибудь внимание. Забота в виде стакана с водой была бы очень кстати.

В комнате никто не появился. Кровати были застелены так прилежно, что могло показаться, будто в них и не ложились. Клэр приподнялась на локтях, оглядывая спальню. Рвотный позыв отступил не сразу.

– Больше никогда… никогда не буду пить, – поклялась она сама себе и, просидев ещё немного, встала.

Где все? Почему никто не разбудил?

Клэр кое-как привела себя в порядок. Причесалась, затянула потуже грудь и накинула на плечи доломан. Хотела было умыться, да только не нашла в комнате ни кувшина с водой, ни мыла, ни таза. С каждым неуверенным шагом она ощущала себя на палубе корабля, раскачивающегося от шторма.

Вновь сделалось тошно. Петляя, она добралась до выхода, распахнула дверь и с досадой ахнула. Перед ней возникла вереница крутых ступеней, которых вчера казалось гораздо меньше. Она представила, как тяжело будет спускаться вниз, и решила сдаться, когда снизу её окликнул знакомый, раздражающе радостный голос.

– Чего застыл? Спуститься не в силах? – злорадствовал Корницкий с ухмылкой довольного кота.

– Бесишь, – пробормотала Клэр. – Ты же тоже пил вчера! – прикрикнула девушка, и собственный голос показался ей хриплым.

– Пил… вернее, допивал за тобой остатки. Ладно, давай помогу. – Гриша не сумел сдержать смешок. Он взлетел на лестницу так резво, что Клэр затошнило ещё сильнее.

– Завидую твоему оптимизму, – сказала она уныло и оперлась на плечо друга.

– Это приходит с опытом.

– Оптимизм?

– Привычка к пьянкам.

Как Клэр и думала, в этот раз в комнате, кроме неё, никто не ночевал. Кто-то уснул внизу у камина, а кто-то, как, например, Корницкий, и вовсе не ложился, просидев за разговорами до утра. Пока Клэр спала, все её сослуживцы уже были заняты делами. Одни чистили и кормили лошадей, другие приводили в порядок форму и оружие.

– Скажи, а где мой дядька?

– Степан отчитывается перед Малиновским и с бумагами всё утро носится. Кажется, мы вот-вот выдвинемся в Уцяны, но я тебе этого не говорил.

– А Лесов?

– Что Лесов?

– Гриша… Ты слишком бодрый сегодня. Я не поспеваю за твоим радостным настроением.

Корницкий помог другу преодолеть последнюю ступень, выпрямился и с хитрой улыбочкой стал крутить светлые усы.

– Да тоже всё утро с бумажками от одного к другому пробегал, а сейчас вроде в город отбыл.

– В город, один? Зачем? – Клэр вновь почувствовала слабость в ногах и головокружение, поморщилась, когда в висок что-то стрельнуло.

– Он толком не объяснил, но Исай видел, что ему давеча бумага пришла, и сказывают, что от старой знакомой. Ну а всем в отряде известно, что без амурного интереса Лесов наш к дамам не наведывается.

Не то чтобы Клэр обидело это известие, однако внутри возникло какое-то неприятное чувство досады, которое даже спустя часы не думало уходить. Что, если он в кого-то влюблён? Тогда его отказ уже не выглядел таким безжалостным.

Девушка отправилась к колодцу, что стоял рядом со странным высоким и узким строением, отдалённо напоминающим мельницу. Натаскала воды сперва себе, чтобы наконец оправиться от вчерашнего и напиться, затем своей любимой Гликерии. Во дворе суетились мужчины разных чинов. Красные ментики разных оттенков мелькали перед глазами, и оттого Клэр никак не могла разглядеть знакомые лица.

В маленькой скромной конюшне было тихо. Клэр не торопясь сняла с Гликерии вальтрап и накидку, очистила их грубой щёткой от грязи и всяких пятен; расчесала спутанную, в ледышках гриву и насыпала свежего овса. Пока лошадь довольно и жадно чавкала, клацая зубами, Клэр разбавляла кипящую воду ледяной, которую принесла из колодца. Долго держала она перед собой свой ментик. Так же долго рассматривала потемневшие пятна крови убитого ею солдата. Бурые. Растёкшиеся в ужасающем рисунке по правому рукаву.

Клэр смотрела и пыталась вспомнить лицо того мужчины. Глаза, обветренные красные щёки, которые он прятал под шарфом, накинутым на голову. Она болезненно вздохнула, крепко сжав в руке щётку, намочила её в воде и принялась старательно тереть ткань. Кровь с трудом поддавалась грубым щетинкам, и девушка очень быстро отчаялась.

– Говорил, надобно чистить сразу. – Клэр подняла глаза, сразу узнав голос Степана Аркадьевича.

– Не мог я вчера… На душе так погано было, – пожалилась она и бросила щётку себе под ноги.

– Ты даже и представить пока не можешь, как быстро пройдёт у тебя эта печаль. Чудовищно, знаю… Но после третьего ты уже даже перестаёшь считать, а лица уж точно не запомнишь. В этом я могу тебя уверить.

– Любой солдат – это прежде всего число для своей страны… Так ведь? Кому есть какое дело, где мы и как мы умираем. Только вот такие же, как мы, и могут посочувствовать.

– С нашей первой встречи ты повзрослел. Возмужал, если можно так выразиться. Даже не думал, что однажды это скажу.

Клэр посмотрела на своего наставника стеклянными от слёз, щенячьими глазами и чуть ли не бросилась ему на шею. Но её быстро прервал вошедший на конюшню Корницкий:

– А, вот ты где! Ты там Лесова спрашивал. Если ещё нужен, то он в поле поехал. То, которое мы проходили перед городом.

– В поле?

– Никита у нас не только поэт, но ещё и художник. Может быть, рисовать снова отправился, – поспешил объяснить ей Степан Аркадьевич.