Клэр задумчиво нахмурила лоб и покосилась на стоящего в дверях конюшни Гришу.

– Что ты возишься со своим ментиком? Отдай моему Кольке, и он тебе мигом всё в порядок приведёт. Как новенький будет!

– Чего удумал! – отругал его за инициативность Степан Аркадьевич и даже прикрикнул: – Пусть учится мундир в чистоте держать. Нечего и привыкать на других полагаться!

– Вы, вахмистр… Ах, ладно. Сами разбирайтесь. Ох и грозный же у тебя дядька. Как ты его терпишь? – с шуточным кривлянием передразнил он серьёзного Степана Аркадьевича, пока тот искал рядом с собой что-нибудь тяжёлое, что можно было бы швырнуть в Гришку.

– Ступайте, штабс-ротмистр отсюда! Шуточки ему всё. – Гриша отступил. Ушёл восвояси, заливисто смеясь. Клэр наконец улыбнулась, сделалась прежней. – А ты куда? – спросил он, когда заметил, что она не планирует продолжать чистку ментика.

– Мне нужно поговорить с Никитой. Я мигом вернусь и всё дочищу.

– Вот же голова моя бедовая… Зачем он тебе в этот раз понадобился?

– Поблагодарить хочу. Он здорово поддержал меня вчера. Когда совсем плохо было…

– Голуба-а! – перешёл он на шёпот и пригрозил пальцем у её носа.

– Не береди душу, я всё помню!

Клэр опрометью неслась вдоль серых безжизненных полей и уже видела неподвижно стоящего коня Лесова. Его можно было узнать без труда. Лишь у него одного вокруг левого глаза было белое пятнышко, по своей форме напоминающее звезду.

Внутри трепетали одновременно восторг и гнев, любовь и презрение, и Клэр никак не могла унять это распирающее чувство. Желание видеть его после прошлой ночи неустанно боролось со стыдом. Клэр надеялась всё забыть. Надеялась, что их поцелуй заберёт за собой мрак и ром, а с рассветом она ничего не вспомнит.

Но Клэр помнила… Более того, чувствовала его так хорошо и отчётливо, словно он произошёл только что. Она верила, что непременно должна объясниться и забыть об этом раз и навсегда.

За ночь оставшийся после зимы снег стал водой и разлился по земле, превратив всё вокруг в кашу. Гликерия затопталась на месте, когда её ноги стали вязнуть в бурой глине, словно в болоте. Услышав совсем рядом с собой топот и ржание, Никита недовольно обернулся.

– Лучше слезай, а то коня твоего потом не вытащим, – холодно сказал он, снова вернувшись к своим делам. Клэр высмотрела сухое место и послушно спрыгнула с Гликерии. Увидев на белых, только что вычищенных, ногах животного пятна грязи, девушка едва удержалась от ругательства.

– Дядя и Корницкий сказали, где тебя найти.

– Оставь, Степан тебе не дядя, да и я ни о чем не спрашивал.

– Что ты тут делаешь в одиночестве?

Лесов поднял на неё недоверчивый взгляд карих глаз и, выждав немного, наконец ответил:

– Одинок тот, кто не считает общество самого себя приятным. Я не в одиночестве, а наедине с собой… А это, позволь заметить, разные вещи. Что до цели твоего визита, не хочешь ли ты сейчас сказать, что в пьяном бреду бросаешься на шею первого попавшегося мужчины?

– Упрёк? Хорошо, вполне заслуженно. Но объясни, с чего ты так сердишься? Мне думалось, что мы…

– Что?! – обиженно и даже с негодованием вспыхнул Лесов, вскочил на ноги и развернулся к Клэр лицом. Лежащие на его коленях дневник и карандаши беззвучно упали на землю.

Они стояли друг напротив друга на расстоянии каких-то трёх шагов. Но этого оказалось более чем достаточно, чтобы кожей прочувствовать всю тяжесть необъятной пустоты, их разделяющей. Эти три шага были так осязаемы, что Клэр вдруг ощутила себя совершенно чужой. Словно между ней и Никитой не было ничего, что их связывало. Это казалось таким странным… слышать злость в его голосе и видеть нежность в глазах одномоментно.

– Я хотела поблагодарить тебя. За то, что ты сделал вчера для меня… – Лесов молчал, а взгляд его за густыми чёрными ресницами стал почти непроницаемым. С каждым новым словом Клэр он хмурился, точно оно причиняло ему физическую боль. – Мне чертовски стыдно, что я… что дала волю своим желаниям. Глупо винить во всём ром, но, думаю, из-за него я, как ты говоришь, и кинулась тебе на шею. Мне очень стыдно. И ты был прав… – Она тяжело сглотнула и, набираясь смелости, продолжила: – Сегодня я бы жалела об этом. Надеюсь, что ты найдёшь силы простить меня за это.

– Тебе не за что извиняться. И я не сержусь! Как я могу?.. Ведь если бы я был уязвлён, стало быть, это меня как-то волнует. А я не испытываю ровным счётом ни-че-го!

– Ты поступил… честно. Благородно! – продолжила она, заметив, как он мастерски делает вид, что к событиям минувшей ночи безразличен, но вместе с тем удерживает в холодном взгляде горячие солёные слезы.

– Благородно… – Из груди поручика вырвался смешок. Хоть он и смог на время пробудить улыбку на губах, глаза по-прежнему отстранённо глядели сквозь девушку.

– Значит, мы всё ещё друзья? – с надеждой поинтересовалась Клэр и от волнения перехватила поводья, стоящего рядом животного.

– Непременно.

– Могу ли я тогда как друг спросить?.. Говорят, что ты в город ездил. Сплетничают, что к даме. – Клэр показалось, что разговор о его чувствах к другой отвлечёт обоих от мыслей о произошедшем. Девушка всеми силами старалась расположить к себе Никиту, но с каждым новым неровным словом ощущала, как её собственная речь становится чуждой и нелепой. Лесов не подал виду. Лицо сохранило стальную холодность, однако во взгляде сверкнуло что-то напоминающее ликование.

– Ничтожное это дело – раскрывать тайны влюблённого сердца друзьям. Вот тебе совет. – Он поднял дневник с карандашами с земли и убрал в ташку, перекинул через седло своей лошади и только потом продолжил: – Поменьше болтай о том, что у тебя на душе. Чужим людям это знать неинтересно, а близким к тебе вредно. И в первую очередь вредно для тебя самого.

– Хочешь сказать, что никто из них тебя не знает, – Клэр махнула рукой в сторону дома, где сейчас находились их сослуживцы, – и никому из них ты не можешь довериться? Что тогда для тебя дружба?

– Я столько раз обжигался об эту вашу хвалёную дружбу. Не хочу больше… Дружба двоих всегда заканчивается там, где начинается превосходство одного. Не знала?!

Клэр видела, как нервно заиграли на его лице мышцы. Как рот искривился, едва с губ успело слететь слово «дружба». Кончиком языка она ощутила неприятный вкус от его речи. Не хотелось больше ни о чём говорить.

Девушка до последнего надеялась, что после их разговора с души наконец спадут оковы недосказанности. Лесов сказал, что простил. Тогда почему она всё ещё чувствовала себя перед ним виноватой?

Она опустила взор в землю и остановилась на страницах, выпавших из дневника, которые он не успел поднять. Степной ветер играл с ними, разбрасывая по полю. На одном из них показался набросок. Клэр не разглядела рисунок детально, но отчего-то сделала Никите комплимент. Сразу Лесов на него не ответил. Вскочил на своего Парадёра и лишь потом, с дрожащей в голосе обидой произнёс:

– Ты можешь остаться, если хочешь. Но, признаться, ветер сегодня чертовски колюч.

– Мне ещё мундир дочищать…

Хозяйка дома, пожилая крупненькая женщина лет сорока, стояла в углу небольшой кухни между загромождёнными банками и бутылками полками и перешёптывалась о чём-то со своим облысевшим и утратившим былую осанку супругом. Между собой они говорили на родном языке, вероятно, для того, чтобы гусары ничего не поняли. По их недовольным лицам можно было предположить, что общество гостей было им в тягость.

Тем временем их миловидная дочь ходила перед лейб-гвардейцами взад-вперёд, намеренно изображая, что хлопочет по дому. Маленькая, пышненькая, со смугловатой кожей и чёрными волосами, заплетёнными в толстую косу. На вид ей было около двадцати. Временами она одаривала гвардейцев заинтересованным взглядом, который при других обстоятельствах неприменно назвали бы бессовестным кокетством. Корницкий и младший из Соболевых, не скрываясь, следили за каждым её движением. Впервые увидев её домашнее платье в полоску и персиковый передник, Клэр неосознанно вспомнила о Майе. О том, как целую жизнь тому назад они вместе слонялись по центральным улицам Петербурга в поисках экипажа; о том, как глубокой ночью девушка учила Клэр танцевать, и о том, какой печальной и потерянной она была в их последнюю встречу.