– Нелюди! Разве можно так с дамой? Не сильно ушиблись?

– А? Нет, нет. Всё в порядке, я сама виновата, что оступилась. – Клэр подняла глаза на человека, пытавшегося ей помочь, и узнала в нём мужчину, которого несколько часов назад вёл конвой. – О… это вы?..

– Да. А это вы! Милосердная барышня, которая выбрасывает свои деньги на ветер, – сказал он с грустной улыбкой на лице.

– Отчего же?

– Неужто вы и вправду думали, что эти солдафоны, получив ваши деньги, станут ко мне более снисходительны? Если да, то вы невероятно доверчивы и чисты.

– Я хотя бы попыталась. От бездействия в мире гибнет куда больше людей.

– Не имел намерения обидеть вас! Напротив, я оценил ваше рвение помочь первому встречному. Это черта человека с большим сердцем. Жаль, правда, что эдакая черта многих людей сводит в могилу. Что ж, раз уж нам довелось находиться в одной камере, что само по себе абсурд, разрешите мне представиться, Соловьёв Степан Аркадьевич.

Клэр слушала его настолько внимательно, насколько могла, между тем оглядывая небольшую камеру с крохотным решетчатым окном под потолком и одной кроватью у стены. На полу была раскидана солома, на которой в тот момент и лежал Степан Аркадьевич. Вокруг почти не было света, лишь пара свечей боролась с темнотой. От стен исходил тёплый и влажный запах. Клэр осталась сидеть на полу, как это делал её новый знакомый. Она со стеснением убрала с лица растрепанные волосы и подвинулась спиной к стене.

– А как ваше имя?

– Клэр, – печально ответила она, словно устав от себя самой.

– Не расскажете, как такая юная особа попала в эдакую немилость? – Степан Аркадьевич произносил каждое слово с лёгкой улыбкой. Из-за этого создавалось ощущение, что в его голосе присутствует свет, который помогает тем двум свечам на столе не погрузить окружающее пространство в полный мрак.

– Я не такая уж и юная, как может показаться на первый взгляд.

– О, прошу простить мое любопытство, но сколько вам лет?

– Совсем недавно исполнилось девятнадцать.

– Ох… извините, сударыня, но в мои сорок два года девятнадцать – это слишком юный возраст.

– Возможно, – через силу хихикнула она в ответ. – Что до моего ареста, скажем так, я разгневала государя.

Степан Аркадьевич демонстративно скривился и отвёл взгляд на дверь.

– Вы были?.. – с такой осторожностью люди говорят только в тех случаях, когда изо всех сил не хотят обидеть своего собеседника.

– Нет, я не была его любовницей. Если вы об этом. Я должна была выполнить одно поручение и не справилась, – тут же ответила Клэр, догадавшись, о чем он хотел сказать.

– Оно было настолько важным?

– От него по-прежнему зависит судьба многих людей.

– М-да-а-а. Выходит, я здесь совершенно за пустяковое дело пребываю, – с сожалением отозвался он.

– Расскажете? – Клэр с интересом разглядывала своего собеседника. Воздушные каштановые волосы спадали на лоб и виски. На лице виднелись неглубокие морщины вокруг глаз и губ. Короткие закрученные усы свидетельствовали о том, что он имеет отношение к военной службе.

– Что тут рассказывать. Из всех человеческих пороков мне не удалось овладеть лишь одним. Не умею врать. Ложь всегда была противна моему нутру, и в наказание за это я так и не сумел овладеть этим «искусством».

– Минутку. То есть вы хотите сказать, что вам досадно от того, что вы никогда не врете?

– Именно, сударыня.

В Клэр зародилось небольшое подозрение насчёт этого человека. Она удивлённо свела брови и, извинившись за прерванный рассказ, тут же принялась выискивать очередной подвох.

– Если кратко, то до сих пор был у меня один приятель, мы с ним в разных полках служили. Сейчас-то солдаты на квартирах своих невесть что творят. С вашего позволения, я пропущу подробности, которые могут быть неприятны вашим ушам. Кутёж, одним словом. Так вот, попытался этот товарищ пару недель тому назад в карты бесчестно выиграть. У парнишки того, что в карты якобы проиграл, за душой ни гроша. Разыгрался он и сдуру на кон всё поставил, а сумма-то большая, двадцать тысяч рублей будет или того больше. Я веселился с остальными сослуживцами и, на свою беду, заметил, как этот самый приятель мой несколько раз сжульничал. Ну, я и посоветовал ему по-хорошему долг простить. И ведь он не захотел. Пришлось мне прилюдно об этом сказать. Он за это на дуэль меня вызвать вздумал. Как ни пытались миром решить, ничего не вышло. Пришел я в место назначенное, а там-то меня уже ждали. Оказалось, что у друга моего давнего по линии жены связи имеются, до самого князя Багратиона доходят. Под предлогом того, что дуэли нынче запрещены, меня и арестовали. Интересно то, что никто, кроме нескольких человек и этой охраны, не знает, что я здесь, ибо все доказательства основаны лишь на словах одного бесчестного человека.

– Сожалею… Я тоже на себе испытала всю силу человеческой лжи. Посредством одной такой лжи я чуть не лишилась жизни.

– Вы какая-то другая, – вдруг сказал Степан Аркадьевич, поправив усы.

– Что?

– Нет, эм… в хорошем смысле! Вы так молоды, но ваши слова и взгляд говорят совершенно об обратном.

– Наверное, я должна сказать «спасибо».

– Как знаете. Ну да ладно! Вижу, что устали, да и напуганы, поди, страсть как. Я лягу здесь, а вы на ту кровать.

– Но ведь это я вас стесняю, а не наоборот.

– Глупости. В такой компании куда веселее. Я лишь могу догадываться, какие неудобства доставляю вам своим присутствием. И, прошу меня извинить, знаю, что звучит непристойно, но ежели вам по нужде отойти нужно, только скажите! Забьюсь в угол, закрою уши и глаза, только бы не смущались.

– Почему вы так добры?

Этот вопрос показался Степану Аркадьевичу слишком странным. Он развёл руками и, выдержав паузу, ответил:

– В первую очередь, мы – люди.

Клэр видела сон. Тот же сон, что и месяцами ранее. Поле, кругом дым. На земле, куда ни глянь, лежат убитые солдаты. Крики, стоны и вопли постепенно сменяются тишиной. Затем снова раздаётся свист пуль и грохот долетающих снарядов. Клэр идёт по этому полю, со страхом вглядываясь в изувеченные тела. К её сапогам липнет пропитанная кровью грязь.

Она ищет Мишеля. На её пути возникает источающий свет образ бабушки, который сурово указывает, где его искать. Когда Клэр решается заговорить с Элжирой, та тут же растворяется воздухе. Пытаясь обходить странные тела, она, наконец, видит своего любимого. Ни её крик, ни попытки привести его в чувство не могут разбудить лежащего с раной в груди Мишеля.

В следующее мгновение она и сама падает на землю: жгучая боль парализует её тело.

Клэр застряла где-то между сном и пробуждением. Она слышала шорох вокруг. Образовавшийся вакуум душил её. Сдавливал грудь. Наконец она проснулась, вскочила на месте и с ужасом закричала. Степан Аркадьевич тут же оказался рядом с ней и изо всех сил попытался успокоить. Его дрожащие руки обвили её. Прижали к себе, как дорогого сердцу ребёнка.

– Тсс! Тихо, ты чего, голубушка! Всё хорошо! Ну будет, будет! Всё хорошо, хорошо! Тсс, – повторял он снова и снова, слегка покачивая её взад-вперёд.

– Я… я… умерла! Я умерла!

– Что? Нет! Ты живее всех живых, голуба! Это сон был!

С лица Клэр стекали капли пота. Пробудившись ото сна, она по-прежнему чувствовала жгучую боль в области груди.

– Это место! Оно наводит на меня ужас. Нам нужно выбраться.

– Что ты такое говоришь? Как ты предлагаешь выбраться?

– Не знаю!

– Прежде у меня был приятель, который служил в этом месте. Если ему кто доложил о новых заключённых, вероятно, он что-нибудь придумает. Но шансы крайне малы.

Этой ночью Клэр больше не смогла уснуть. День тянулся, минуты превращались в часы. Общество Степана Аркадьевича придавало ей смелости, но вместе с тем создавало напряжение, которое она как женщина переносила с трудом. Быть может, если бы камера позволяла хоть на время скрыться из поля его зрения, было бы гораздо проще. Вместо этого Клэр чувствовала, как под давлением замкнутого пространства в голове появляются дурные и необъяснимые мысли. Её постепенно одолевали кратковременные приступы паники, депрессия и потеря ориентации.