– С этого дня и до самой смерти ты становишься нашим братом, – продолжил старший Соболев, и Клэр вдруг вздумалось пошутить, но улыбка тут же пропала с её лица при виде таких же вдумчивых взглядов у всех остальных.

Это было действительно важно для её друзей. Исай наконец принял спокойный вид. Стало ясно, что подобное посвящение он уже проходил ранее.

– Мы клянёмся беречь твою жизнь ценой своей и полагаем, что ты разделяешь наше убеждение. Будешь ли ты верен нам так же, как верен самому себе?

– Буду, – от неожиданности чуть припозднилась с ответом Клэр.

– Клянёшься ли ты перед лицом смерти, что отдашь свою жизнь за любого из нас?

– Клянусь.

Клэр не ожидала, что эта клятва сорвётся с её губ так легко. Жить ради кого-то всегда казалось ей куда более трудным, чем отдать за кого-то жизнь. Однако девушка знала, что, и не будь этого обещания, она всё равно пожертвовала бы всем, что у неё есть, ради спасения собравшихся здесь людей.

Габаев был первым. Крепкая смугловатая рука потянулась в центр круга. Ладонь не дрогнула, когда по ней скользнул острый холодный металл. Кожа рассеклась, и из свежей раны тут же полилась кровь. Она захлюпала, зашипела. Заблестела в свете по-прежнему яркого костра. Потянулась к земле и окрасила белый снег под ногами. Порез был глубокий, Сергей не щадил себя даже в такую минуту. Что горцу эта царапина?

За ним последовали остальные. Нож передавали из рук в руки и уже через минуту каждый сидел с окровавленной ладонью в ожидании Клэр. Алое пятно постепенно растекалось, увеличивалось. Ненасытная земля впитала каждую пролитую каплю и требовала ещё. Лесов сделал надрез одним из последних и с толикой сомнения заглянул в лицо Клэр перед тем, как передать нож. Ему не почудилось. Её глаза отчаянно молили о помощи. Стакан крепкого питья придавал уверенности, и всё же она боялась. Боялась, что не сможет навредить себе сама под пристальными взорами друзей.

Лесов ничего не спросил. Взял её руку и глазом не моргнув хладнокровно, но осторожно скользнул по белой коже. Клэр стиснула зубы, но даже не пискнула. Даже сейчас Никита был нежен. Его рука успокаивала. Лишь короткий облегчённый всхлип вырвался из её груди минутой позже. Спустя время Клэр задумалась, был ли он вызван болью от саднящей раны или же самим прикосновением друга.

Корницкий одним из первых вытянул руку вперёд. За ним последовали Габаев, Соболевы, Фёдор. Клэр положила окровавленную ладонь сверху, и тут же её руку накрыла рука Никиты.

Сложенные вместе.

Ставшие одним.

Пирамида из плоти и крови торжественно возвышалась перед молодыми лицами.

– Наши жизни навечно связаны. Отныне и до последнего вздоха.

Первый месяц северной весны со своим непокорным холодом и необъятными сугробами постепенно растворялся, уходя хрустальной капелью в землю. Это время стало для всего отряда слишком беззаботным и бездельным. Стоило ли говорить о ежедневных упражнениях и манёврах, когда они стали обыденностью даже для Клэр? Всё, что они вызывали, – это усталость и тоску. Поэтому, когда в один из дней к ним прискакал корнет из другого гусарского полка с депешей, все завидевшие его тут же повысовывались из своих норок, словно мыши, и с неистовым любопытством стали слушать вести, которые он привёз.

– Ну же, батюшка, – нетерпеливо выкрикнул кто-то из офицеров, и все взоры тут же устремились на жёлтый конверт в руках Малиновского.

– Терпение, братцы. Терпение! – Малиновский деловито пробежался взглядом по написанному, важно пригладил свои густые, с проседью усы и, выдержав невыносимо долгую паузу, наконец продолжил: – Письмо от дорогого нашего Николая Мандрыки.

– Если этот старый дурак сейчас же не скажет, в чём там дело, я вырву эту депешу из его рук, – прошептал рядом с Клэр Корницкий, уперев руки в бока, и с раздражением принялся качаться взад-вперёд. Клэр усмехнулась, но с тем же серьёзным видом продолжила слушать командира, боясь что-то пропустить из-за болтовни друга.

– Два дня назад Пруссия ратифицировала подписанный ранее с Наполеоном договор о предоставлении своей помощи в борьбе с Россией, – путаясь в словах от быстрого чтения, начал Малиновский и крепче вцепился в бумагу. Поднёс её ближе к лицу. Прищурился, словно поверить не мог тому, что видят его глаза. – Наш враг крепнет… Я всегда знал, что у пруссаков кишка тонка дать отпор Бонапарту, – стал рассуждать он вслух, прервав своё чтение, и тем самым вызвал бурю негодования на напряжённых лицах.

– Ты, батюшка, читай!.. Читай дальше! – попросили его хором.

– Нам, соколики, приказано соединиться с другими эскадронами и вступить в Первый кавалерийский полк Уварова, что квартирует в Свенцянах, – смакуя каждое слово, наконец рассказал Малиновский и тотчас же поднял блестящие от новости глаза на офицеров. – А после выдвигаться в сторону Гродно. Сделать это надобно как можно скорее и незаметнее. Всё-таки вдоль границ Пруссии пойдём.

По дому раскатились оглушительные вопли. Радость мгновенно озарила лицо каждого, молодого и старого. Клэр тоже от чего-то улыбалась, хотя причину этого так и не поняла. Она оглядывала обнимающих друг друга друзей, когда в одном из углов заметила сидящего на стоге сена Котова. Он не дёрнул даже уголком губ, не прищурился. Лицо его оставалось по-прежнему серым и отрешённым. Казалось, было лишь два человека, которых эта новость точно не обрадовала: он и Степан Аркадьевич, который с каким-то трепетом и волнением стал искать свою подопечную. Клэр заметила это и стала протискиваться сквозь всплёскивающих руками и до чудного ликующих мужчин.

– Надо бы отписать князю Витгенштейну. Степан, пойдём со мной.

– Сейчас, сейчас! – протараторил он, но упорно продолжил идти навстречу названому племяннику. – Я догоню. Ступай пока без меня.

– Пруссия официально объявила нам войну? – с дрожью в голосе спросила Клэр, наконец подобравшись к своему учителю и заметив, как от её голоса он словно оторвался от своих мыслей.

– Официально она до сих пор целует нам зад, – небрежно и растерянно ответил он и подтолкнул Клэр в сторону двери. – Идём со мной.

– Куда это?

– Идём! – процедил сквозь зубы Степан Аркадьевич и ускорил шаг.

Почти у самой двери их встретил Лесов, сложил руки на груди и преградил дорогу, глядя на обоих испытующе.

– Дай пройти, Никита. Не до тебя сейчас.

– Я иду с вами, – произнёс он тоном, не терпящем возражений.

Клэр переглянулась сначала с ним, а потом и со своим седовласым учителем. Лицо Степана Аркадьевича вытянулось, и от неожиданности он хотел было засмеяться, но сил хватило лишь на вымученную улыбку. Он тряхнул головой, словно ему в глаза лез рой назойливых мух, с осуждением глянул на свою подопечную и тяжело вздохнул, наконец смекнув что к чему. Клэр трусливо вжала голову в плечи и больше не осмеливалась поднять на кого-нибудь из них глаза. Степан Аркадьевич что-то буркнул в густые усы и, махнув рукой, позвал за собой этих двоих, оставшихся у двери.

Втроём они уходили глубоко в залитый молочной дымкой лес, и никто из них за то время не проронил ни слова. Лица были напряжёнными, тусклыми. Казалось, что каждый из них готовится к предстоящему разговору, проговаривая про себя фразы и подбирая правильные слова. Вдумчиво глядели их глаза на тающий под ногами снег, который с каждым шагом смешивался с грязью, превращаясь в хлюпающую кашу.

На опушке, куда вывел их Степан Аркадьевич, было так тихо, что словно тяжёлый камень мгновенно повис у всех троих на груди. Седой гусар недовольно свёл руки за спиной и принялся топтаться на месте, рассматривая виноватые лица Клэр и Никиты. Он ходил взад-вперёд долго, вероятно, полагая, что кто-нибудь из них первым начнёт говорить.

– Ну, потрудитесь-ка объяснить. Что между вами произошло? – наконец обрушился с упрёком Степан Аркадьевич, глядя на них так яростно, что могло показаться, будто он видит каждого насквозь.