– Между нами ничего…

– Цыц! – вмиг прервал её мрачный голос.

– Степан! – Лесов сделал шаг вперёд и вдруг изменился в лице. Вина и робость отступили перед самоотверженностью.

– А ты вообще молчи!.. Герой мой.

– Я знаю.

– Что?.. О чём ты говоришь, никак в толк не возьму.

– Я знаю о ней, о вас. Обо всём, что произошло до вашего приезда.

Степан Аркадьевич скривил морщинистое лицо и, не скрывая своего возмущения, пренебрежительно плюнул себе под ноги. Он резво преодолел расстояние, разделяющее его и Лесова, и отчаянно заглянул ему в глаза.

– И давно ты знаешь?

– Нет.

– Как?

Никита замялся с ответом. Заиграл желваками, сжимая правую руку в кулак, словно готовясь ударить старого дурака за его наглый допрос.

– Это уже не имеет никакого значения.

– Это случайно вышло. Такого больше не…

– Ты клялась мне! Обещала, что никто не прознает, голуба! Сперва он, а где он – там и все.

– Я никому не раскрою вашу тайну.

– Голова моя бедовая… О чём думал дурак, когда соглашался на дамские уговоры!

– Степан, ты действительно можешь быть покоен. Я умру, но тайны этой не выдам.

Степан Аркадьевич взялся искусанными морозом красными руками за голову и безутешно покачал ею, зажмурившись. Клэр боялась вздохнуть. На себе самой она ощутила те переживания и сомнения, что мучили её учителя. Некоторое время она не решалась даже поднять на него свои стыдливые глаза. Только и видела, что чёрные потёртые сапоги в нескольких метрах от них с Никитой. Лесов сделал шаг вперёд. Подошёл к Степану Аркадьевичу и положил ему руки на плечи. Старый гусар замер. Взгляд его сделался чуть спокойнее, и вскоре в нём вовсе утихла свирепая буря.

– За что мне всё это?.. – пожалился он, чуть ли не плача, и потерянно посмотрел Никите в лицо.

– Разве ты бы смог по-другому? – Степан Аркадьевич промолчал, но в том молчании очень громко и отчётливо прозвучало «нет». – Разве оставил бы её там, в поле, одну? – Степан Аркадьевич встретился с Клэр взглядом и тяжело нахмурился.

– Всё рассказала, значит? – вопрос прозвучал с осуждением.

– Так что, Степан? Примирился бы ты со своей совестью, если бы не привёл её к нам?

– Уж что-что, а примириться со своей совестью я точно не смогу, если её убьют! Вы оглохли? Не слышали, что нынче Малиновский сказывал? Войны с Бонапартом нам теперь не избежать. В спину дышит, отродье корсиканское. Ещё чуть-чуть – и на пятки наступать начнёт. Война будет…

Клэр и Никита посмотрели друг на друга взволнованно и согласились с тем, что опасения Степана Аркадьевича оправданны. Ей действительно следовало оставить их. Она смогла бы найти укромное тихое место и переждать бурю там, осесть… Но нет, это было невозможно. Не когда Александр объявил на неё охоту. Не после всего пережитого. Не после того, как она дала своим друзьям клятву. Не после того, как ощутила себя способной и нужной здесь. Да и кто знает, может, даже листовки с её портретом были уже развешаны по всему Петербургу.

Вахмистр и без объяснений всё понял, достаточно было лишь посмотреть на лицо некогда беззащитной девушки. Клэр не молила его оставить её, как после их побега из крепости. Всем своим видом она дала понять, что даже не собирается просить позволения. Если не их полк, то она уйдёт в другой – и уж там-то ни Степан Аркадьевич, ни Лесов уже не смогут ей ничем помочь.

– Голова моя бедовая! Провались оно всё… – Степан Аркадьевич рассёк рукой воздух так, что едва не послышался свист, и, обойдя Никиту, подошёл к Клэр. – Тренируйся лучше. Чаще. В споры не вступай, на рожон не лезь! Котова сторонись… не затевай с ним больше показательных боёв. И прошу, сделай всё, но тайны своей больше никому не выдавай. Не пощадят.

– Всё сделаю, – покорно ответила Клэр, вернув живой блеск своим глазам.

Учитель некоторое время не решался, но в конце концов всё же приобнял её, опустив голову на плечо. От неожиданности девушка едва заметно встрепенулась, и сама не поняла, как обмёрзшими руками обняла крепкое тело. Волосы Степана Аркадьевича насквозь пропахли табаком и копотью костра, чем-то сырым и горьким, но не было сейчас ничего роднее этих объятий и этого странного запаха. Клэр прильнула к его груди, сильнее вжалась, как маленькая девочка прижимается к груди своего отца, желая почувствовать себя в безопасности.

Стало тепло.

Спокойно.

Тихо.

Лишь громко клокочущее сердце бравого гусара нарушало их долгое молчание. С невероятным трудом мужские руки оторвали её от себя. Клэр резко открыла глаза, словно её насильно выдернули из дрёмы, и в одно мгновение греющий душу покой растворился в воздухе, уносясь к кронам деревьев, далеко отсюда.

– Добро! Теперь ступай… вы оба ступайте, – тут же поправил себя Степан Аркадьевич, вдруг вспомнив о стоящем за спиной Никите. – Надо бы собираться в дорогу. Путь через Мшинск с его озёрами и болотами будет долгим.

Эскадроны собирались в полки. Бодро они покидали своё тёплое и привычное пристанище в окрестностях Царского Села. Квартиры их резко опустели и теперь выглядели заброшенными. Клэр была в одном из тех эскадронов, которые выступали из Софии в сторону Вильны. Около шестисот лошадей медленно тянулись друг за другом, выдерживая расстояние в полдня езды. Это был мощный и внушающий страх поток из двух шеренг, которому не было видно ни начала, ни конца. Лошади практически всегда вели себя смирно. Эти животные с самого рождения привыкали не бояться таких маршей. Но стоило одной кобыле воспротивиться своему наезднику, как тут же рядом бредущие начинали недовольно топтать копытами землю, брыкаться и ржать гортанно, да так сильно, что в ушах потом ещё долго слышался их пронзительный громкий крик. А ведь это был лишь полк лейб-гвардии. Лишь крошечная часть той могучей силы, что вот-вот должна была столкнуться с великой французской армией.

Нога в отвердевшем от мороза сапоге крепко стояла в стремени. Бёдра, с начала пути сжимавшие Гликерию, уже через пятнадцать минут невыносимо заныли. Клэр дрожала от суровых порывов ветра и прятала лицо за ворот плаща, поправляла сползающий на лицо кивер[220] с его непрерывно колышущимся кутасом[221], но держалась прямо. Слишком хорошо и уверенно для девушки, знающей, что грядёт буря, и всё равно стремящейся ей навстречу. Однако теперь она была не одинока. О войне знал каждый. Каждый чувствовал её своей кожей, и каждый второй с нетерпением молился о её скором начале. Мысль о войне зудила, как свежая ссадина, которая только начала покрываться коркой. Солдаты и офицеры любого возраста при каждом удобном и неудобном случае обсуждали последние новости о подготовке двух армий и тем самым вновь расчёсывали эту не зажившую до конца рану до крови.

Лёгкое волнение всё же иногда проползало в сознание, как червяк в молодое яблоко. Оно извивалось, грызло с трудом собранную в кулак волю. И как бы Клэр ни старалась, вытравить этого червя насовсем не могла.

Степан Аркадьевич ехал от неё по левую руку. Впереди шли Малиновский и Котов. Клэр всю дорогу косилась на второго, не замечая тихие нашёптывания своего учителя. До сих пор девушка плохо знала все обязанности каждого чина в полку. Вот и теперь вместо необходимой учёбы Клэр по-ребячьи отвлекалась буквально на всё, что попадалось ей на глаза. За своими мечтаниями она практически не услышала вопроса.

– Что между вами двоими происходит?

– Что? – вдруг отвлеклась от своих мыслей Клэр, да так резко, что её слегка дёрнуло в сторону, как если бы кто-то неожиданно потянул её за руку. – Между кем?

– Ты знаешь.

– Лесовым? – неуверенно перешла она на шёпот и как можно ближе наклонилась к Степану Аркадьевичу. Он не ответил, а лишь подмигнул в знак того, что она правильно его поняла. – Ничего. – Никита ехал через три шеренги позади них и никак не мог слышать их разговора, однако Клэр всё равно обернулась на него, чтобы в этом удостовериться.