То же, почти слово в слово, говорил мне под Цзиньчжоу Прохоров — с такого же гребня. Прохоров и сейчас в госпитале.

Осколком в ту ночь посекло двоих у него на батарее — прислугу дальнего орудия, обоих в лазарет, оба будут жить. Рощина не тронуло. Я записал двоих в свой счёт — в ту графу, которую веду с первого командования и которая не худеет никогда.

К трём часам японец замолчал. Сапа до утра не копала. А на рассвете с гребня было видно в бинокль: свежий бруствер осел и оплыл, из отвала торчала брошенная кирка, и до самого полудня по ту сторону не стукнула ни одна лопата.

Бумага догнала меня наутро, как догоняет всякая бумага: со свежими силами.

Штаб наместника запрашивал: на каком основании расходуется боевой запас судовой артиллерии по береговым целям, не предусмотренным табелем, и кем утверждены таблицы стрельбы, «составленные, как доносят, частным порядком». Подписи Ставрова под запросом не было. Ставров теперь не подписывался — он доносил чужими перьями, а сам оставался ровен, свеж и доброжелателен. Я наложил справку: основание — резолюция командующего флотом, таблицы — при сём, расход — двадцать шесть снарядов, результат — сорванное накопление. И отправил с нарочным, зная наперёд, что бумага эта не последняя. Такие бумаги не кончаются. Они только меняют почерк. Копию справки я подшил в свою папку, рядом с первой; папка эта с лета толстела у меня быстрее наградных листов.

Во вторник, до обхода, я был в госпитале.

Огарёва я застал сидящим на койке в накинутом кителе: он левой рукой, зажав между колен сапожную щётку, наводил блеск на пуговицы и ругал вестового, что тот трёт не так. Рука в лубке лежала на перевязи смирно, как арестованная.

— Дума утвердила, — сказал я с порога. — Георгий, четвёртой степени. Приказ читали вчера на эскадре.

Щётка остановилась. Огарёв посмотрел на меня, потом на свои пуговицы, потом опять на меня.

— Ну вот, — сказал он наконец совсем не тем голосом, каким ругал вестового. — Ну вот. А маменька, покойница, говорила: Петька, за твой характер тебя раньше повесят, чем наградят. Выходит, обошёл я маменьку.

Больше он про Георгия не сказал ничего, а стал расспрашивать про ту нашу ночь — по-хозяйски, до мелочей, как расспрашивают про дело, в котором не смогли быть. Про трубу Гобято он выслушал, поджав губы, и вынес вердикт хозяйский: «Жабий голос, говоришь? Взять бы на отряд парочку. В узкости, борт о борт, — самое наше».

Вера Алексеевна нашла меня в коридоре — сама, что было против её правил.

— Два слова, лейтенант. — Голос ровный, палатный, но говорила она, глядя не на меня, а вдоль коридора, где санитар вёз тележку с бельём. — Ночью привезли двоих с морской батареи. Осколочные. Оба лёгкие, оба ваши, с той стрельбы. Я к тому, что вы ведь спросите, — так вот, я уже посмотрела: заживёт на обоих.

Она всё-таки повернула голову. Под глазами у неё лежали тени той же ночи, что и у меня.

— Спасибо, — сказал я. — Вы правы. Спросил бы.

— Знаю, что спросили бы. Оттого и говорю сама — у меня до обхода двадцать минут, а вы ходите длинными путями. — Она уже двинулась прочь, но на полушаге обернулась: — Чаю в четверг привезут, настоящего. Если ваши вторники когда-нибудь доживут до четверга — имейте в виду.

И ушла — прямая, скорая.

А вечером того же дня город услышал новый звук.

Он пришёл с востока, из-за хребтов, — не гром и не привычный лай полевых батарей. Сначала — далёкий, тяжкий выдох. Потом долгий, растущий вой, от которого на улицах задирали головы. Потом удар — такой, что в окнах госпитального флигеля дрогнули стёкла, а с карниза посыпалась штукатурка. Ещё выдох. Ещё вой. Ещё удар.

Улица замерла на середине своего дела. Извозчик повис на поводьях у заплясавшей лошади. Из лавки высунулся хозяин с безменом в руке и стоял так, слушая, — про безмен он забыл. А в госпитальном дворе санитары, не дожидаясь никакой команды, уже таскали тюфяки из верхних палат вниз, в полуподвал: у этих людей за месяц осады выработалось собственное чутьё на перемену калибра.

На «Сторожевом» меня ждал Гаврилов — стоял у трапа, глядел на восток, где над линией фортов вставало медленное бурое облако.

— По третьему форту кладёт, вашбродь, — сказал он тихо. — Здоровенные. Говорят, воронка — лошадь спрячется.

Одиннадцать дюймов. Осадные гаубицы, про которые я знал из книг всё: калибр, вес снаряда, и что не держит их ни один каземат этой крепости. И что в моих книгах они начинали с фортов, а кончали — эскадрой в гавани.

В книгах они приходили морем, в целый Дальний, — краном на мол, с мола на рельсы, к фортам без пересадки. Нынче их волокли кружным путём, по дурным дорогам, с опозданием и без полного парка: пепелище, которое мне летом считали в убыток, обернулось у Ноги недостачей. Отменить эти гаубицы я не мог — мог только сделать их дорогими. Это и было сделано.

Я стоял на юте и слушал, как далёкие удары идут своим мерным счётом, и понимал простую вещь. Всю осаду мы с японцем считали в одних и тех же единицах: шагах сапы, снарядах, ночах. Этим вечером он сменил единицы.

Наша арифметика только что выучилась отвечать. Его — перешла на одиннадцать дюймов.

Генерал Кондратенко поднялся к нам на батарею в полдень — минута в минуту, как, говорили, поднимался всюду, где земля дрожала.

Я попал под его объезд случайно: привёз Рощину свежие листы сетки взамен истрёпанных. За неделю под новым калибром батарея вросла в гору по самые стволы. Блиндажи углубили втрое, брустверы нарастили мешками, и всё равно по скату, выше и ниже площадок, чернели воронки — такие, что в иной можно было ставить палатку. Одиннадцать дюймов перестали быть новостью. Они стали погодой.

Дорога на батарею шла через город, и город за эти недели выучился жить вполголоса. Витрины забиты досками. По стенам — свежие оспины от осколков. На перекрёстке мальчишка-газетчик выкрикивал сводку, как торгуют квасом, и никто не останавливался. У разбитого дома немолодая китаянка деловито выбирала из мусора целые кирпичи и складывала их в передник, по одному. Навстречу, к позициям, прошла рота пополнения — по виду вчерашние запасные, шинели необмятые: они косились на оспины по стенам и старались не сбиться с ноги.

Кондратенко шёл по батарее в простой шинели без пелерины, и если б не адъютант за плечом, его можно было бы принять за инженерного подполковника средней руки. Он не обходил — осматривал: заглянул в погребок, тронул рукой кладку траверса, присел у морской шестидюймовки и с минуту рассматривал, как посажен на грунтовое основание корабельный станок. Прислуга у орудия стояла не по-смотровому, а по-рабочему, и генерал, судя по всему, именно этого и хотел: он о чём-то коротко спросил наводчика, выслушал, покивал и что-то показал ему ладонью на замке — как показывает мастеровой мастеровому, без чинов. Про перекидную стрельбу с рейда он уже знал.

— Морякам спасибо, — сказал он Рощину коротко, поднимаясь. — Продолжайте.

И пошёл дальше, вниз, к стрелковым позициям, — там его ждали так же, как ждали здесь. Адъютант на ходу открыл полевую книжку и вычеркнул в ней что-то — одно из многого, расписанного на день вперёд. Солдаты у хода сообщения провожали шинель глазами.

Холодок пришёл позже, когда спины уже скрылись за траверсом. Я отогнал его: до вечера было много работы.

— Видал? — Рощин глядел генералу вслед из-под ладони. — Четвёртый раз у меня. И всякий раз я потом землю рою вдвое веселей. Как он это делает — не знаю. Наука не моя.

Он похудел за эти недели. Румянец сошёл, залысины отросли к затылку, у рта легли две новые складки. Но кружку с чаем он держал всё тем же хозяйским манером и на гору свою смотрел по-прежнему — как на палубу.

— Держи. — Я отдал ему листы. — Квадраты по западному сектору пересчитаны, отливная поправка новая. И заявок на тебя, Глеб, теперь очередь: пехота распробовала.