— Я тоже, Вера Алексеевна. Я тоже.

— И вот ещё. — Она посмотрела мимо меня, в палату, где Ершов ворочался под тремя одеялами. — Он ночью бредил. Считал что-то — до двадцати двух, и снова, и снова. Что такое двадцать два, я не спрашиваю. Я спрашиваю: у вас все люди так считают во сне?

Ответа она не ждала — ушла к своим койкам.

К Макарову я пошёл с книжицей в клеёнке и положил её на карту, как месяц назад — обрывок линя.

— Море я вычищу, — сказал я. — Тралы работают, колена запасные есть. Но воевать теперь придётся и за берег: покуда на сопках лежат чужие глаза, всякая моя тишина — бумажная. Прошу охотничью команду. Два десятка, из матросов-охотников да сибирских запасных, под мою руку. Сопки над бухтами надо сделать нашими — не флажком, а ногами.

Макаров листал книжицу долго, дольше, чем требовали столбцы.

— Берег, лейтенант, не ваша епархия, — сказал он наконец. — Была не ваша. — Он закрыл клеёнку и придвинул мне через стол. — Берите охотников. И вот что: этого — он кивнул на книжицу — в комиссию не давать. Совсем.

Охотники встали на сопки той же неделей: три поста, две смены, скрытые лёжки на гребнях — теперь уже наши. Командовал ими унтер из сибирских промысловиков по фамилии Черных. Первое его донесение пришло через двое суток и было коротким, как зарубка:

«Чужих нет. Следы старые. Сидим».

К явке я готовился, как готовятся к ночному бою: по карте, по часам и без иллюзий.

Саму явку, назначенную было на третье января, комиссия дважды отлагала без объяснения причин. Я получил лишний месяц на подготовку — и не задумался вовремя, на что этот месяц понадобился им.

Карта у меня была бумажная — в прямом смысле. Три вечера я сводил на один лист все даты этой зимы: когда какая бумага родилась, куда пошла, через чьи руки, и что после этого случалось на воде. Выходила таблица о двух столбцах. Левый — жизнь моих бумаг: опись прибывшего, ведомость расхода, запрос комиссии, ответ на запрос. Правый — жизнь японских мин и японских глаз: первая запись наблюдателя, первая закладка, вторая. Столбцы липли друг к другу, как мокрые листы. Всякий раз, как моя бумага проходила через одни и те же руки, правый столбец через два-три дня отвечал.

Через какие руки — о том таблица молчала. Бумаги комиссии проходили через многие. Но сам рисунок был красноречивей имени: штаб флота, интендантство, корабли отпадали один за другим, и оставалось единственное учреждение, через которое эти листы проходили все, — то самое, которое расследовало меня.

Огарёв повертел лист и так и этак, поглядел зачем-то на оборот:

— У норы, выходит, кот сидит, а мышь-то у него за спиной ходит. — Он вернул лист. — Ты им это в лицо понесёшь?

— В лицо. Другого случая собрать их всех за одним столом у меня не будет.

Резолюции Макарова — «Делайте. Доложить стрельбой» и вторая, свежая, о коридоре — лежали у меня в папке заверенными копиями. Щит из двух листов. Не бог весть какая броня, но и я шёл не обороняться.

Оставалась книжица. Главный мой козырь лежал в несгораемом шкафу у командующего, и командующий сказал о нём ясно: в комиссию не давать. Совсем. Накануне явки я испросил десять минут. Макаров принял меня между двумя докладами: на столе горела лампа под зелёным колпаком, стыл недопитый чай, а книжица в клеёнке уже лежала у чернильницы — он достал её до моего прихода и, пока мы говорили, держал на ней ладонь.

— Помню, что говорил, — Макаров не дал мне договорить. — И повторю. Пущу её по рукам комиссии — к вечеру о посте на сопке будет знать весь Артур, а через неделю и те, кто этот пост ставил. Они сменят манеру, и Черных будет год искать новую. Улики я вам не дам.

— Улика мне не нужна, ваше превосходительство. Нужно право на одну фразу: первая запись наблюдателя сделана за сутки до первого рейса. Без книжицы. Без поста. Дата — и всё.

Макаров с полминуты смотрел на меня из-под тяжёлых век, и я почти слышал, как он взвешивает то же, что взвешивал я три вечера: цену фразы против цены молчания.

— Фразу — даю, — сказал он. — Одну. Источник — «имел случай ознакомиться», и ни словом больше, хоть на дыбу. И вот что, лейтенант. Когда скажете — не на председателя глядите. По зале. Такие фразы кто-нибудь в зале всегда глотает криво. По тому, кто подавится, и увидите.

Комиссия заседала в том же штабном флигеле, только зала была другая — просторнее, холоднее, со столом на шестерых. Из шестерых я знал троих: председателя — грузного генерал-майора по адмиралтейству, из тех, кто дослуживает; артиллерийского полковника с лицом умного и уставшего человека; и Ставрова. Аркадий Петрович сидел сбоку, у бумаг, на месте докладчика, и перед ним лежало дело. Толстое. С закладками. С сургучом на вшитом конверте.

Письмоводитель — узкоплечий чиновник в вицмундире, тот самый, что мёрз у меня на приёмке с описью, — точил карандаши.

Начали с гладкого. Присяга, формальности, одиннадцать знакомых вопросов — я отвечал на них третий год и отвечал ровно. Комиссия скучала. Ставров ждал. Я видел, как он ждёт: не торопя, подбирая паузу, как подбирают волну под выстрел.

На двенадцатом вопросе он поднялся и попросил у председателя разрешения приобщить документ.

Сургуч хрустнул под ножом. Из конверта вышел лист — серый, нештабной, с печатью таможенного поста в Чифу и переводом, подшитым рядом. Расписка торгового дома «Ван и сыновья»: принято от русского морского офицера золотом и обязательствами банка — за доставку в течение зимы муки, медикаментов и «прочего снабжения по особому списку». Дата — двадцать седьмое декабря. За четверо суток до того, как полный план коридора лёг на стол командующего.

Вот, стало быть, чего комиссия ждала месяц: бумага шла из Чифу.

— Комиссия обращает внимание на два обстоятельства, — сказал Ставров, не повышая голоса; он вообще был нынче тих, как хирург. — Первое: офицер флота вступил в торговые сношения с территорией, занятой неприятельскими интересами, частным порядком, до всякого приказа. Второе, существенное: список закупок составлен до того, как интендантство доложило о нехватках. Лейтенант снова знал заранее — на этот раз, что у крепости кончится. Комиссия желала бы услышать: откуда?

Зала перестала скучать. Председатель надел очки.

Удар был хорош. Тетрадь Векшина он оставил в покое. Бил в свежее, в живое, в коридор. И самое скверное — наполовину он бил правдой: с Ваном я сговаривался загодя, до бумаг, потому что джонки не ждут резолюций.

— Отвечаю по порядку, — сказал я. — Замысел коридора изложен мною командующему флотом в сочельник, двадцать четвёртого декабря, и в тот же день принят штабом: докладная записка с входящим номером — при мне, заверенная копия, прошу приобщить. Тогда же командующий словесно приказал держать замысел под парами. Первый рубль торговому дому уплачен три дня спустя, двадцать седьмого. Комиссии остаётся сличить числа.

Копия пошла по рукам. Полковник читал долго, генерал — быстро; Ставров не читал вовсе: даты он знал не хуже меня. Он знал их — и всё-таки пошёл, и это следовало запомнить.

— Что до второго обстоятельства, — продолжал я, — то знание о нехватках не требует пророчеств. Требует арифметики: расход снарядов известен по стрельбам, расход муки — по числу едоков. Я делил одно на другое.

— И часто вы так… делите? — спросил артиллерийский полковник. Спросил без подвоха, с усталым любопытством человека, которому самому вечно не хватает снарядов.

— Каждое утро, господин полковник. Хотел бы перестать — обстоятельства не позволяют. Но, господа, раз уж комиссия занялась вопросом, кто и что знает заранее, — прошу приобщить и мой документ.

Я положил на стол таблицу. Два столбца, липнущие друг к другу.

— Здесь даты движения бумаг по делам снабжения — и даты японских действий против коридора. Прошу комиссию убедиться: неприятель узнаёт о наших перевозках через два-три дня после того, как о них узнаёт делопроизводство. Не раньше, господа. И не позже.