А вот четвёртый факел полетел криво и вбок, аккурат на крышу хижины, состоящей исключительно из пожароопасных и хорошо высушенных материалов — листьев фиговой пальмы.

Следом за верблюдами на стоянку хлынул дождь дротиков из темноты. Стоянку огласили стоны отставших в побудке воинов, а также тех, кто пренебрёг своими кожаными щитами.

Из темноты стремительными тенями вылетели нападающие, которые заполнили стоянку, так как самые опытные воины реграга отступили за хижины, чтобы не попасть под верблюдов и укрыться от дротиков. Крыша хижины, в которую попал факел, уже прилично разгорелась, освещая округу, и это сыграло на руку реграга. Теперь они видели врага и могли ответить прицельно своими дротиками.

В этот момент по границе освещённого круга по тылам нападающих промчался табун лошадей, ведомый Мушкилой. Промчавшись по разреженным порядкам нападающих, кони сбили с ног пару десятков двуногих. Нападающих смутили не потери, а то, что в их тылу оказался конный отряд. Мало кто заметил, что кони были без всадников, а крики, попавших под копыта, замаскировали отсутствие криков атакующих.

В темноте не видно, кто отступает, а кто драпает, но, несмотря на численное превосходство нападающих, через некоторое время в сражении появилось явное преимущество реграга. Как-то быстро таяли силы нападающих, пока не иссякли совсем, скрывшись в окружающей темноте.

Как только контроль над стоянкой был восстановлен, командный рёв Мунатаса превратился в истеричный вопль: «Хижина! Хабар!». Как водится по закону подлости, полетевший криво факел угодил именно в ту хижину, в которой Мунатас приказал сложить весь захваченный хабар. К этому моменту крыша полыхала вовсю и находиться под ней было решительно невозможно — загорались волосы и борода. А воды не было. Копьями цепляли ближайшие тюки и вытаскивали.

Больше половины тюков с тканью сгорело, а те, что вытащили, оказались в разной степени подпорчены огнём. Оружие, бижутерия, даже серебряная не пострадала. Всё же пожар был скоротечным, а углей сухие листья кровли не давали.

Аглид Мунатас был в бешенстве. Сам факт кидания в верблюдов факелами незамеченным не прошёл, но вот кто это сделал? Расспросы арифов для выявления «героя» тоже ничего не дали.

— Ну и кто это сделал? — Мунатас сделал вид, что успокоился, хотя внутри всё кипело. Ясное дело, что если он будет демонстрировать ярость, то никто не сознается. Собственно, дураков не нашлось. Единственно, кто-то из молодых воинов возник:

— Это Мушкила!

Но Мунатас даже шагнуть в его сторону не успел, лишь повернулся. Молодого в мгновение ока дёрнули в задние ряды и оттуда послышался треск воспитательных тыков.

— Пустое, аглид! — тут же возразили ветераны-арифы. — Сплетен малой наслушался у костра. Мушкила нас раньше всех поднял, да и вон как с табуном прошёлся. Добрый конь у Мустафы.

— Да и без этой горящей крыши нам бы туго пришлось в темноте.

— Ага, считай, ткань на жизни поменяли.

— Ещё добудем, аглид!

Как не хотелось сорвать на ком-нибудь досаду за погоревший хабар, но противопоставлять себя мнению ветеранов аглид не стал.

Как рассвело, Мустафа прошёлся по стоянке и окрестностям и вернулся к аглиду:

— Может, вернёмся, аглид?

Настроение Мунатаса было на лице — чернее тучи. Он лишь взглянул на Мустафу, но аглид давно знал Мустафу, его жадность никогда не перевешивала осторожность. Поэтому ему и доверили десяток.

— Мы их тут положили прилично, там, — махнул рукой Мустафа, — Мушкила с братвой ещё две дюжины стоптали.

Аглид слабо улыбнулся шутке: «Братва, хех». Но ситуация была необычная, кони отдельно от людей не воевали, а здесь действительно как конный отряд по тылам врага прошёлся.

— Убитых похороним, раненых тут оставим, а сами вернёмся к касару. Штурмовать не будем, шуганём, пусть запираются, а сами соберём скот и обратно. Преследовать нас у них сил сейчас нет. Так, смельчаки по ночам часть овец поугоняют, да и шайтан с ними. Стадо отгоним в Уджду, там продадим. Там должно было войско пройти — скот в цене будет. Оттуда и раненых отправим домой, а сами догоним войско.

Аглид обдумывал новую аферу. В словах Мустафы был резон, новые силы кочевникам в ближайшие несколько дней не собрать, но и уверенности в правильной оценке «мобилизационного ресурса» у аглида не было. Однако куш был никак не меньше утерянного.

— Каид будет недоволен, — раздумывая, аглид почесал бороду.

— Уши каиду привезём в доказательство, что делом занимались. Опять же потрепало нас, раненные есть, довели до Уджды и вернулись, как смогли, — Мустафа понял, что аглид не возражает, а приглашает вместе обдумать. Манера у него такая была, выскажет возражение на предложение и смотрит, что предлагающий ответит.

— Дротиками долю отдадим, — решился аглид. Уши резать ему не хотелось. Опять же неизвестно, что скажет каид на такое доказательство. Почему-то Мунатас был уверен, каид может предположить, что это женские уши. А так продемонстрирует взятое трофейное оружие, косвенно показывающее численность противника, да заодно формальную долю с добычи отдаст каиду. По-честному он с ним делиться не станет после его последней выходки из-за коня.

Мустафа кивнул и повернулся идти по своим арифским делам, но аглид остановил его:

— Мустафа! Хорошо, что ты не продал своего коня! Добрый у тебя конь!

Мустафа расплылся в щербатой улыбке. Он был рад, что аглид не таит на него обиды за отказ продавать коня каиду. Мустафа же понимал, из-за кого они посланы шариться по нищим пустынным стоянкам, и чувствовал напряжение в отношениях со своим аглидом.

Для этого Мунатас и сказал свои слова. Что там с конём ещё поглядим, а терять доверительные отношения со своим десятником аглиду негоже.

Отряд Мунатаса потерял в ночном сражении дюжину бойцов убитыми и тяжело ранеными. Лёгкие раны никто не считал, если воины оставались «в строю». Причём в основном потери пришлись на подчинённые рода. Естественно, настоящих «кормящихся с кончика копья» среди них не было — родовое ополчение. Такой расклад доставлял Мунатасу тихое удовлетворение.

Такой наглости зеннеты от реграга не ожидали. Они выли со стен касара, но поделать ничего с реграга не могли. Их было слишком мало. Точнее, слишком мало среди них было воинов. Полагая, что отбились, они вернули свои стада к касару. У Себу был ручей, подпитывающий растительность оазиса. Даже кони вернулись. С табуном разобрался Мушкила.

Как только увидел табун, он всем видом стал показывать Мустафе, чтобы тот слазил. Тот смекнул, что верховодить в табунах Мушкила уже умеет, ночной бой тому примером, и пересел на заводную кобылу. Всех коней им не переловить, а вот табун с кобылами вполне. Мушкила, гарцуя, побежал захватывать власть в табуне. Вожак табуна встретил конкурента, как полагается, но четыре раза, извалявшись в пыли, был с позором изгнан. Это, конечно, не означало беспрекословного подчинения табуна, кобылы подчинятся не всякому агрессору, требовалось время, но и разбегаться не стали. Мушкила, изгнав вожака, не стал утверждаться и занялся другими делами. Чем вызвал недоумение и лёгкие пересуды в лошадином гареме. Так и слышалось в спину: «Э-э, мужчина!».

Мушкила же сгонял отары овец, отчего реграга только одобрительно и радостно кричали. Не то чтобы Мушкиле хотелось побыть пастушьей овчаркой, но опыт ночного сражения помог развалить ещё несколько камушков, и ему пришло понимание, что сжигать военную добычу — это очень и очень плохо. Мушкиле было немножечко стыдно, и он возмещал урон, зная, что двуногие очень ценят этих тупых шерстяных созданий. При этом Мушкила осознавал схожесть своих действий с загонной охотой, но охота была не на хищников, а, наоборот, на травоядных.

«Может, я становлюсь хищником?» — решил Мушкила.

Виноруз обладал уже почтенным для воина возрастом, в его волосах уже проглядывала седина. Война — дело молодых. Однако в родовых дружинах ценили таких ветеранов, как Виноруз. Он не стал даже десятником, не блистал статью или воинскими подвигами, но повидал много и ещё больше слышал. Виноруз был осторожен, насколько может быть воин осторожен, не будучи заподозренным в трусости. И любознателен. Кругозор амазихов не был слишком широк. Война и добыча, скот, пути и источники воды — вот основные темы, интересующие мужчин амазихов. Виноруз не являлся исключением, но в отличие от молодых воинов его круг общения был необычайно широк и трепал языком он не просто для развлечения, а целенаправленно собирал нужную информацию. Закономерно, что в отряде реграга Виноруз был своего рода справочной. Разве что Мустафа больше него мог знать про торговые пути, тот был всё же из караванной стражи, походил по миру больше Виноруза. За советом к Винорузу обращался и сам аглид, иногда даже публично. Поэтому реплику молодого воина о швырянии Мушкилой факелов он мимо ушей пропустить не мог. Имея зачатки аналитического мышления, Виноруз не мог подобно остальным воинам отбросить такую возможность по причине, что не было такого никогда и быть, значит, не может, чтобы конь кидался факелами.