– Успел некоторое время послужить юнкером в уланском полку.

Младший брат Кости Исай демонстративно фыркнул.

– И правильно сделал, что перевёлся в гусары. Уланское дело за малым, в то время как в гусарской службе куда больше радостей и почёта, – сказал Исай, обходя Клэр стороной.

– Сколько тебе? – спросил Костя, жмурясь от мороза.

– Девятнадцать.

– Хм, а кажешься ещё моложе, ну ничего! Теперь ты брат нам, – произнёс Константин, взглянув Клэр прямо в глаза, отчего она снова смутилась и напряглась.

– У тебя такой необычный цвет волос. Рыжих мужчин я прежде не встречал, хотя вот так в темноте они кажутся каштановыми, – продолжил знакомство Исай, снимая с лошади Степана Аркадьевича вещи. – Как думаешь, усы у тебя тоже рыжие будут?

– Эмм… я вообще не уверен, вырастут ли они.

– Да, у тебя голос ещё не окреп, – подметил Константин, и Клэр мгновенно занервничала, – так юн. А за усы не беспокойся. Уж в крайнем случае мы их тебе нарисуем.

– Да не волнуйся ты так, это мы шутим! Никто не станет рисовать тебе усы. У меня, если ты заметил, их тоже нет. – Исай вытянул нижнюю часть лица вперёд, демонстрируя практически гладкую кожу над губой.

– Если тебе что-либо понадобится, только дай знать. Мы поможем освоиться. – Костя протянул Клэр руку и с искренним чувством пожал её.

– Благодарю вас, господа! Я не забуду вашего внимания ко мне.

Когда все легли спать, Клэр как можно ближе подвинулась к Степану Аркадьевичу спиной, скрестив руки на груди и поглубже завернувшись в солдатскую шинель. В доме стоял терпкий запах табака, навоза и выпивки, но он не помешал ей заснуть. От усталости её не смутил даже громкий прерывистый храп и мужское кряхтение. Она уснула, преодолевая страх, с надеждой и мыслями, что когда-нибудь вновь увидит Мишеля. Это не была однозначная уверенность, но так чувствовало её сердце. Его глаза, полные любви, – это то, ради чего ей больше всего на свете хотелось жить и продолжать бороться.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

© Холодова К., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

– Ну что же, дорогой Михаил Александрович, поведай товарищам, как дела твои в новом назначении? Соскучился, поди, за своим полком? – ласково, словно пытаясь согреть звуками своего хриплого бархатного голоса, расспрашивал Степан Аркадьевич только что прибывшего в полк Михаила Равнина и восторженно разглядывал его новенький синий мундир Гродненского гусарского полка.

– Сердечно благодарен, Степан, за участие! – Мишель положил правую руку в белой перчатке на грудь и учтиво склонил голову. – Назначение моё мне пришлось по душе, но прав ты, истосковался я по вам страсть как… Столько лет плечом к плечу служили. Каждое воспоминание о гвардии отзывается в моём сердце теплом и любовью.

Свечей много не жгли. В полутёмном доме было душно и дымно. Практически каждого гусара лейб-гвардии можно было заметить с трубкой во рту. Бриаровой, глиняной, керамической. Фёдор Фелицин заботливо носился по дому, стараясь всем угодить и всех накормить своей стряпнёй. Полковую кухню офицеры не жаловали, а вот отменные кушанья своего разлюбезного друга ели с превеликим удовольствием. Фёдору было не в тягость: этот юноша всегда без лишней корысти радовался, когда видел, что своими талантами приносит людям пользу. Да и не зря же его няньки всё время таскали юного барина на общую кухню. Жила семья Фелициных небогато, оттого вместо уроков французского юный Феденька познавал уроки жизни.

С полки звеня посыпались котелки, и Фёдор тут же кинулся на звук, неуклюже повернув своё высокое тучное тело. Солома под его ногами весело зашуршала, а громкий топот проводили громогласный свист и добрые смешки.

– Знать, теперь вы на государевой службе… Ну и каково это – под бочком государя императора греться?

Мишель обернулся на раздавшийся из угла голос и заметил развязно лежащего на стоге сена Лесова, посасывающего мундштук и выдыхающего клубы густого синеватого дыма.

– А ты никак завидуешь, Никитка? – встрял между ними Степан Аркадьевич и недовольно замотал седовласой головой.

– Помилуй, Степан! Чему уж тут завидовать? Настоящему гусару всего милее его резвый конь, острая сабля да поле. Свобода – это то, чего вы никогда не найдёте, прислуживая императорским… – Лесов явно хотел сказать что-то очень дерзкое и унизительное, но вовремя поймал себя за язык и лукаво отмахнулся, – господам, на чьих физиономиях больше пудры, чем на лицах барышень в первый их сезон.

– Много ли ты, Лесов, понимаешь в государевой службе? – самодовольно ухмыльнулся Мишель и поправил ментик[201], аккуратно свисавший с левого плеча. – К тому же я, как и вы, остался человеком армейским. Мы с Кульневым неделями обсуждаем порядок формирования эскадронов и зачисление на службу новых офицеров, перепроверяем карты, передаём государю депеши по состоянию полка.

– Всё так, как я и предполагал… ты, Михаил Александрович, совсем штабным сделался.

Мишель не выдержал. В ярости нахмурил чёрные брови и, вскочив с места, выдержанным шагом подошёл к Лесову.

– Вы, милостивый государь, на что-то конкретное намекаете? – проговорил он ровным голосом, глядя на Никиту сверху вниз.

– У Лесова шутки кончились. Все приличные на свои стишки растратил. Не думай о нём худо, Михаил! – вмешался Габаев, завидев, к чему ведёт Мишеля их общий друг.

– Ты всех моих стихов не читал, Сергей. Почём тебе знать, что и для кого я уготовил?

– Не можешь ты по-людски, верно, Лесов? – снова задал вопрос Мишель с вымученной невозмутимостью.

Он стоял гордо, как и полагалось офицеру, – далеко не все имели такую выправку. Он чувствовал своё превосходство над старым другом, и Лесов, очевидно, – тоже, поэтому и пытался его задеть. С приездом Мишеля в полк все то и дело судачили о его должности, о его талантах командира, доблести и везении. Кому теперь было дело до угрюмого, болезненно худого молодого человека? Пусть даже он был лучше его в чём-то, но неуверенность не позволяла ему лишний раз показать себя. Лесов не говорил о своих победах, не хвастал, а лишь слушал… Слушал других и постепенно делался частью круга каждого, с кем сближался.

– А по-людски – это как же? – съязвил Никита, изобразив такую хитрую гримасу, что Мишель, побледнел от гнева и, стиснув зубы, демонстративно сжал кулак, словно приготовившись в следующую секунду ударить товарища.

Лесов это увидел, и, как только ему стало понятно, что Мишель уязвлён, его глаза тут же загорелись весельем, а лицо тронула улыбка. По всем правилам приличия Никита уже давным-давно должен был встать и поравняться с оппонентом, но он так и продолжил лениво лежать на соломе, изредка и нехотя поднимая глаза на нависшего над ним князя.

– Следуя, сердечный друг, законам чести, ты уже должен был… – Не успел закончить свою мысль рассерженный Мишель, как его перебил голос Лесова: