– Сделай это… – сказал он полушёпотом и робко шагнул к ней навстречу.

– Я не справилась.

– Не держи в себе эту боль.

– Ты даже не представляешь… Не можешь представить, что в их смерти виновата я.

– Нет. – Лесов сделал ещё два шага вперёд, ни на секунду не отрывая от девушки глаз.

– Возможно, они бы не погибли, если бы меня здесь не было…

– Они были первыми, кто умер на твоих руках. Но точно не последними. Это война. Здесь не бывает по-другому. Тебе нужно научиться жить с этой мыслью, если не хочешь сойти с ума.

– Как жить?! Как! Ведь их убили! Их больше нет! Их нет!

Лесов обхватил Клэр руками. Прижал её рыжую головку к своей груди и тем самым заглушил плач. Они оба рухнули на землю. Слёзы, что она не пролила сразу после гибели друзей, те слёзы, что она держала внутри, резко залили лицо. Боль… какая боль разрывала её сейчас! Нет, уж лучше переживать боль телесную. Уж лучше умирать от пули в груди, чем чувствовать это жжение и не видеть рану, не знать, как её лечить. Уж лучше, как Лесов, резать руку саблей и ждать, когда муки души заглушат страдания тела.

Под безлунным небом, в полной темноте, вдали от ведетов и чужих глаз, двое прижимались друг к другу, точно эти объятия были последними. Точно оба они были отвергнуты миром и брошены на произвол судьбы. Лесов гладил пропахшие порохом и пылью волосы и молчал, однако Клэр и без слов сожаления чувствовала его поддержку.

Она плакала. Истошно, пронзительно, горько, с рёвом и всхлипами, вырвавшимися из самых глубин души.

– Меньше всего на свете они бы хотели, чтобы нас погубили тоска и горе по ним. Нужно жить ради памяти о них. Мне знакома твоя боль. Я не обещаю, что она пройдёт бесследно, но в том, что со временем она стихнет, могу тебе поклясться.

– Мне так плохо… Душа так ноет, так рвётся на части, что вздохнуть тяжело, – сказала она, почти не раскрывая губ.

– Тебе нужно умыться. Прости, но с таким лицом в полк возвращаться не следует. – Клэр принялась вытирать слёзы с покрасневшей кожи, предприняла попытки отвернуться, чтобы Никита не видел её некрасивости. – Нет, – возразил он, повернув её лицо обратно к себе.

Клэр ощущала на себе его тёплое дыхание, видела прикованный к ней взгляд. Она подумала о том, что если судьба отнимет у неё ещё и его, то она точно погибнет. Они сидели так близко и, желая рассказать друг другу что-то сокровенное, молчали. Взгляд Клэр опустился на его губы, и на мгновение желание поцеловать друга стало настолько сильным, что она неожиданно отпрянула, коротко вздохнув. Девушка провела руками по лицу, словно что-то хотела с него смахнуть, когда на самом деле за ладонями прятала стыд за свои чувства. Осуждение и неприязнь к себе вдруг стали ярче недавней скорби.

– Если ты погибнешь, то мне незачем больше жить, – сказала она, желая как можно скорее разорвать молчание. Лесов смотрел на неё пронзительно, будто разгадал, что за этими словами скрывалось что-то ещё. Что-то, о чём у неё не хватило духа сказать.

– Неужели я занимаю в твоей душе так много места, что без меня она станет пустой? – сострил Лесов, но почти сразу добавил: – Нет!.. Не отвечай, прошу. Я хотел лишь сказать, что разделяю твои чувства. – Его губы изобразили улыбку, ту, которой он вечно награждал своих близких и в особенности неприятелей, когда сам был глубоко несчастен, и лишь оттого улыбался, что не мог больше страдать без внешних проявлений страданий. – Но если выбирать, кому из нас умереть, а кому жить, то я бы предпочёл, чтобы жила ты.

У Клэр вырвалось что-то вроде смешка.

– Ты улыбаешься, но твоя радость горше моей скорби.

Никита пожал плечами и, поднявшись, протянул ей руку.

– Завтра снова бой. Слышал, что уже строят редуты и роют рвы перед лесом. Если удастся, не ходи завтра с эскадроном. Ты уже всё и всем доказала. Своими глазами видела, как война поступает с героями… – Лесов перекрестился, вспомнив друга.

– Я не стану отсиживаться, пока вы там рискуете своими жизнями. Мне не нужна слава.

– Если бы ты знала, как мне спокойно воевалось, когда не было рядом тебя… – иронично обронил он. Молодой человек нервно рассмеялся и сам для себя решил, что спорить с ней не было никакого смысла. – Пойди искупайся. – Лесов сделал жест, которым указал на тёмную тихую воду совсем рядом с ними. Такую зловещую без серебристых отблесков звёзд на глади, что в прежние времена Клэр точно бы побоялась заходить в неё ночью. – Это поможет обрести силы.

На следующий день, как и обещалось, завязался жаркий бой в семнадцати верстах от Витебска. Атаку начали ещё на рассвете, однако эскадроны лейб-гвардии вступили в бой только после того, как войска французов и Неаполитанского короля привели в расстройство впередистоящую пехоту. В ходе этих действий у русских было захвачено шесть орудий. Командование над кавалерией принял на себя сам Коновницын. Генерал-лейтенант отдал приказ двум гусарским эскадронам атаковать напирающего на пехоту неприятеля и отбить потерянные орудия. Приказ был в точности исполнен. Гусары, демонстрируя всю свою отвагу, бесстрашие, мстя за троянского коня, который особо искусно был днём ранее преподнесён им, не только опрокинули противника и отбили все шесть орудий, но и оттеснили его за овраг. В этот день пленных практически не брали. Это было не что иное, как хладнокровная расправа, в которой гвардейцы потеряли значительное число нижних чинов и лошадей. В ногу ранило и Корницкого, но, как он сам потом заверил, рана оказалась сущей царапиной. «Пуля-дура!» – отшутился штабс-ротмистр, не пожелавший показать ногу лекарю даже во время отступления.

После выполнения приказа гусары лейб-гвардии с прочими полками Первого кавалерийского корпуса присоединились к Первой западной армии и продолжили своё отступление к Смоленску. Раненых становилось всё больше, а их крики и мучительные стоны было просто невозможно слушать. Без рук, без ног… их количество росло с ужасающей скоростью.

Всю дорогу до Смоленска Клэр боялась, что если заснёт верхом на Гликерии, то её непременно будут мучать кошмары. Она боялась встретиться лицом к лицу с утопленницей Майей, этой бедной девушкой, которой Клэр была обязана всем, а вместо благодарности и заботы бросила несчастную на милость судьбы; боялась увидеть ласковые, бесхитростные глаза Фёдора, от которого не осталось даже праха и душа которого навряд ли обретёт заслуженный покой; боялась услышать голос Степана Аркадьевича, тот строгий голос, который больше выражал заботы, чем недовольства.

Почти задремав и представив всех разом, близко теснящихся друг к другу, Клэр вздрогнула и с вырвавшимся наружу непродолжительным криком едва не выпала из седла. Придержала чья-то твёрдая рука. Кто-то не только не дал ей свалиться вниз, но и помог вернуться обратно. Девичьи глаза недоумевающе уставились на своего спасителя.

– Что, покойники мерещатся? – высокомерным тоном, почти цинично спросил Глеб Котов, лишь раз взглянув на неё из вежливости и точно уже намеривавшийся сорваться с места, чтобы отправиться дальше вдоль движущейся колонны.

– Да, – то ли рябь в голосе, то ли потерянный взгляд, то ли удручённый вид вызвали в Котове жалость. Его лицо сделалось мягче, а в глазах появилось что-то вроде сочувствия.

– Сказал бы я, что к этому привыкнешь. Сказал бы, что со временем эти образы станут менее явственными. – Конь под ним недовольно заржал, и поручик ласково погладил его рукой по крепкой шее. Котов глубоко задумался, вероятнее всего, вспоминая, что скоро двадцатое число и что он опять проснётся от своего ужаса с криками, и снова все примутся его жалеть. – Я правда хотел бы это сказать. Да только вы, юнкер, и сами знаете о моём недуге. Надеюсь, что хотя бы вас это обойдёт.

– Не могу смириться, что их нет. Вы… вы ведь, поручик, тоже хорошо знали Степана Аркадьевича?

– Слишком хорошо.

– Боюсь увидеть его во снах. Их всех… – Она громко сглотнула. Вокруг стоял такой гул, что Котов этого не услышал, но всем своим видом дал понять, что нет нужды в объяснениях. – Боюсь, но в то же время ужасно желаю. Не думала, что так быстро стану по ним скучать.