— Тошное дело, командир, — ходить по вранью, как по ниточке. Ну да ладно. Ради такого дела походим и по ниточке.

Три ночи дозоры ходили, как было нарисовано. Три ночи лёжки — я знал это, не видя, — клали наши огни и наши часы в свои столбцы, и столбцы сходились в дыру.

Макаров слушал меня на ходу — он в тот день обходил отряд на катере, смотрел погрузку торпед, и доклад мой уложился между «Смелым» и угольной баржей. Он не перебил ни разу. Не обернулся. Смотрел, как на «Смелом» заводят на борт торпеду — медленно, бережно, на талях, как большую рыбину, — и по лицу его было не прочесть ничего, кроме того, что торпеда ему нравится.

— Расписание нарисуйте сами, — сказал он, не оборачиваясь. — У вас на бумаге враньё выходит убедительнее, чем у моего штаба правда.

У трапа, уже взявшись за поручень, он прибавил одно слово:

— Добро.

В тот же вечер машинный содержатель принёс мне свёрток размером с два напёрстка. Кольца вышли тонкие, ровные, тёплого латунного света; на внутренней стороне меньшего он, не спросясь, выбил крошечный якорёк. Я завернул их обратно в ветошь и убрал в каюте в ящик стола, к письмам. Носить их было ещё не время — и не под перчаткой же.

Одиннадцатого дозоры пошли по новому расписанию. Прореха раскрылась — честная, аккуратная, два часа тёмной воды.

Ждать пришлось недолго.

В ночь на двенадцатое пост на Крестовой дал две красных.

Вторая ещё догорала, косо снося под ветер к весту, и красный свет держался на низких облаках дольше, чем на воде, — а я уже выводил отряд с якоря. Эти ночи мы спали по-волчьи, вполглаза, под парами. Дымов на горизонте не было: они шли малым, крадучись — как и мы.

Их было шестеро. Два истребителя впереди, широким уступом, — щупальца. За ними четыре низких тени, попарно. Между парами — тралы. Рабочие. Они шли точно в прореху. В тёмное окно между дозорами. По расписанию, которое мы им нарисовали. В час, который мы им подарили.

Только ждали их в прорехе не мины. Ждали мы.

Сошлись без прожекторов. По вспышкам, по ракетам с берега, по белым усам бурунов. Ночь работала на нас: берег был наш, и глаза были наши. Мы свалились на головного с раковины, в упор. Первые залпы легли ему в котлы. Он встал в облаке пара, белом даже в темноте, и покатился из строя, теряя ход и людей. Второй огрызнулся зло и грамотно. Залп лёг по «Сторожевому». По мостику хлестнуло — щепа, звон, чей-то короткий вскрик за спиной. Рулевой удержал штурвал. Я удержал курс. Где-то к норду, за полосой дыма, стучали ещё чьи-то машины — ровно, деловито; я отметил их краем уха и отбросил: не до того. Второй отвернул, закрыл своих рабочих дымом. Тралящая четвёрка побросала тралы. Брызнула врассыпную, на норд. Гнать их в темноту я не стал: за их спинами могло ждать что угодно.

Мы прошлись по тёмному окну, подобрали с воды двух японцев с подбитого истребителя — тот дополз до своих на одной машине — и вернулись к рассвету.

А утром Крутиков, посланный проверить мешок, вернулся — и с катера не сошёл: стоял у планшира, пока я не спустился к нему сам. Под шум боя, пока мы рубились с истребителями, вторая тралящая четвёрка — та, чьи машины стучали к норду, — прошла краем прорехи с тралами. Из мешка выбрано начисто два поля из пяти, и ещё одно тронуто. Крутиков докладывал, глядя в планшет, и голос у него был такой, каким докладывают о покойниках: он эти банки ставил в феврале, по ночам, голыми пальцами на морозе.

Бой был ширмой. Пока мы со всей честной яростью рубились с истребителями, настоящая работа шла в двух милях севернее, тихо и по плану. Их план был зеркалом моего: я показал им прореху — они показали мне бой. А стук машин за дымом я слышал. Слышал — и отбросил; и посты его не взяли: их закрыла та же дымовая завеса, что и меня.

За ночь мы заплатили двумя: комендор Штырь и подносчик Лагутин — залп по мостику, тот самый, короткий вскрик за спиной. Их хоронили днём, под Саперной горой, под оттепельной капелью, и оркестра не было: оркестры в крепости берегли лёгкие для большего. Я стоял у могил и думал о стуке машин, который слышал и отбросил, — и о сроках. У Того оставалось два нетронутых поля и сколько-то ночей; у меня — двое похороненных и наполовину честная прореха.

Тринадцатого утром Черных не стал слать посыльного с заученным — пришёл к пирсу сам, второй раз за войну, и привёл с собой Гаврилова. Тот ночью ползал к лёжке над Голубиной — брать живьём, если выйдет. Не вышло: лёжка стояла пустая. Зола в ямке ещё держала тепло, у стенки — забытая соломенная стелька из сапога.

— Торопились? — спросил я.

— Никак нет. — Гаврилов вынул стельку из-за пазухи и положил на планшир, как вещественное. — Кто торопится, тот бумагу забывает, крошки, гильзу от карандаша. А тут одна стелька, и та старая. Собрались чисто. Просто шли уже не скрадываясь — надобности не стало.

Ушли все три лёжки. В одну ночь.

— Отписались, — сказал Черных. — Кончили писать — значит, читать начнут.

Стельку он забрал с планшира и сунул за пазуху — на постах ничего не бросали, даже чужого. Посты оставались сидеть: война на сопках для них не кончалась, какая бы ночь ни шла к нам с моря.

Я поехал к командующему, не переодеваясь.

Макаров выслушал молча — он теперь был скуп на слова, как на снаряды. Свои глаза он отозвал. Столбцы больше не нужны. Тот, кто три недели читал наш рейд, дочитал до конца и закрыл книгу: всё, что ему нужно знать, он теперь будет узнавать сам, с воды.

Крепость поняла это без объявлений, по сотне мелких примет: с утра тринадцатого на фортах меняли расписание смен, госпиталь выписывал ходячих и мыл полы в пустых палатах, интендантство без напоминаний развозило по батареям двойной боевой комплект. В соборе отец Анатолий отслужил будничную литургию при полном храме — никто никого не созывал, пришли сами. С морской батареи Рощин прислал вестового с одной строкой: «Сектора пристреляны. Помню, что обещал». Вера прислала с санитаром узелок — бинты, корпия, свежее бельё — и ни строчки при нём. Узелок был собран, как собирают перед боем.

Приказ по эскадре ушёл в сумерках, короткий: парам быть развёденными к полуночи; миноносцам — по местам ночной диспозиции; батареям — по расписанию военного времени. Отряду моему места в этой диспозиции не досталось на бумаге — оно было договорено без бумаги, в две минуты, у трапа: прореха. Наша прореха, наполовину выбранная, с последними двумя полями мешка, — теперь её честность предстояло доигрывать нам самим, своими бортами.

Крутиков напросился на последнее слово перед выходом. Оставшиеся два поля он за ночь перевязал по-своему: сдвоил банки на кромках, а середину — самую читаемую, самую соблазнительную воду — оставил чистой нарочно. «Пущай думают, что и тут выбрали. Мина, вашбродь, она как правда: работает, только пока в неё не верят». Рапортов о мешке не существовало.

Отряд снимался в темноте, без огней и без гудков. На «Смелом» подняли и тут же убрали фонарь — Огарёв доложился готовностью, единственным жёлтым морганием, как перемигиваются в толпе свои. Впереди была ночь, которую мы сами назначили.

Перед выходом я спустился в каюту — за перчатками. На столе ждали два письма, написанных ещё в воскресенье и не отправленных: матери в Кронштадт и сестре. Я надписал на обоих «после» и прижал чернильницей: почта в крепости всё равно стояла, а слово «после» той весной означало у всех одно и то же. Ящик стола был приоткрыт; свёрток с кольцами лежал поверх бумаг. Я подержал его на ладони и положил обратно.

В бой берут только казённое.

Зелёный огонь мигнул в темноте дважды — и погас.

Чужой. В нашей сигнальной книге такого рисунка не значилось: два зелёных, короткая пауза, зелёный. Где-то мористее ему ответили тем же, потом третий раз, дальше и левее, — ночь перекликалась на своём языке, строила невидимый строй, и по разносу огней я читал ширину этого строя. Широко шли. С размахом.