– Я нашёл бы ему хороших советников.

– Они бы передрались между собой, или их оттеснил ловкий интриган, умеющий лучше льстить и угадывать настроение императора.

– Этого мы уже не узнаем, – Руэ Чжиорг снова прикрыл глаза.

– Так же, как вы не узнаете, каким правителем будет мой сын. Если драконья кровь не имеет значения, то насколько кровь порчена – тем более. А есть ли у вас иные претензии ко мне, кроме моего происхождения? Я плохо справляюсь?

– Иногда – хорошо, – неохотно признал Чжиорг. – Но вы были и остаётесь чужой. Вам не понять.

– Убойный аргумент, – с иронией согласилась я. – Зачем смотреть на реальные результаты, когда можно просто объявить всё исходящее от чужака плохим только потому, что он чужак?

– Ну зачем же всё? Признаю, некоторые ваши решения действительно шли на пользу. Вы сумели справиться с голодом, вы поддержали армию. Но всё остальное… У вас нет уважения к нашим традициям и добродетелям. И, боюсь, у вашего сына их тоже не будет.

– Уважать – не значит слепо им следовать. Иногда, чтобы всё осталось прежним, нужно что-то изменить.

– Это слова, ваше величество. Боюсь, что мы с вами друг друга не поймём. В любом случае, поздно спорить о путях империи, во всяком случае, для меня.

– Вы правы. Хотя я бы с радостью оставила вас среди своих советников, но по вашей милости нам под одним Небом не ужиться.

– Вы боретесь за свою семью, я боролся за свою.

– И теперь ваша семья ожидает казни вместе с вами. Ну как, хорошо вы о ней позаботились?

– Они в этой тюрьме? – после небольшой паузы спросил Чжиорг.

– Они под домашним арестом в вашем поместье.

– Так решили Небеса, – отрешённо произнёс гун. – Удача делает князем, неудача – разбойником. Какой смысл роптать?

– Роптать смысла нет. Но вы ещё можете облегчить их участь.

– Каким образом? – он второй раз за разговор взглянул на меня.

– Я пришла заключить с вами сделку. Перед оглашением приговора признайте свою вину – публично, перед всем двором. И перед казнью обратитесь к толпе. А я помилую вашего сына с его семьёй, ваших наложниц и слуг. Остальные по этому делу и не привлекались.

– Не верю, – после довольно длительного молчания сказал гун Вэнь.

– Зачем мне вам врать? Я никогда не любила лишней крови и всегда миловала всех, кого могла. А мести вашего сына я не боюсь. Разумеется, он будет разжалован в простолюдины и сослан – в Особую ссылку без каторжных работ, самую близкую, какая только возможна по закону. А по истечении шести лет, как и все прочие разжалованные, сможет снова пройти отборочный экзамен на должность. Дальше всё будет зависеть от него.

– Зачем вам быть такой мягкой? Даже ссылка с дополнительными работами… Да даже удавление было бы милостью. Зачем обещать так много?

Я вздохнула. Как по мне, казнь отсечением головы от рук умелого палача была милосерднее, чем удавление. Но у местных свои понятия о милосердии. Люди крепко верили, что благополучие в следующем перерождении зависит в том числе и от состояния тела в момент похорон. И если целостность тела была нарушена, то человек рисковал родиться заново уродом или инвалидом. Даже евнухи хранили отсечённые у них… э-э-э… части тела всю жизнь с тем, чтобы положить с собой в гроб, и так надеялись пронести их в следующую жизнь.

– Когда-то… Когда я сама оказалась в этой самой тюрьме, вы пришли мне на помощь и спасли от допроса и пристрастием и, вероятно, от казни. Я отлично понимаю, что вы заботились не обо мне, а преследовали собственные цели. Но я всё равно благодарна и хочу вернуть вам долг. Хотя бы так, раз уж по-другому не вышло.

На этот раз гун Вэнь молчал не просто долго, а очень долго. Но я уже видела – он согласится.

* Честный, бескорыстный, неподкупный человек.

Мы как дитя, что недавно явилось на свет, –

Силы ума и усердия в нас ещё нет.

Но, поучаясь, вседневно идём мы вперёд:

Путь наш яснеет – он к яркому блеску ведёт.

Тяжесть умерьте для нас, что на плечи легла,

И покажите нам доблести светлой дела.

Ши цзин (IV, III, 3)

Приговор был вынесен. Руэ Чжиорг, бывший гун Вэнь, сделал все требуемые признания. В ответ я выполнила свою часть уговора и издала указ, по которому все родные и домочадцы простолюдина Руэ, как не вовлечённые в заговор, отделываются Особой ссылкой. Особость в данном случае заключалась в обещанном отсутствии года каторги, обязательного для обычных ссыльных.

Между тем успело наступить лето. По обычаю, казнь следовало отложить на осень – почему-то традиция запрещала казнить летом и зимой. Но я не была сторонницей долгих проволочек в таких делах, заставлять долго ждать казалось мне более жестоким, чем убить сразу. У господина Руэ и так было достаточно времени для того, чтобы приготовиться, подумать о вечном и осознать свои ошибки. Здесь очень любили, назначая наказание, желать преступнику обдумать ошибки, но я сильно сомневалась, что дорогой родственник даже сейчас хоть в чём-то раскаялся. Скорее уж счёл за ошибку свою недостаточную осторожность, позволившую Гюэ Кею поймать его за руку.

В общем, единственное, на что я согласилась, это казнить Руэ Чжиорга не перед Летним солнцестоянием, а сразу после него, чтобы не омрачать праздник – дурная примета. Чиновники торопились доделать то, что не успели в первой половине года, так что время было жаркое и в прямом, и в переносном смысле. В числе прочих аудиенций я приняла и О Тинзе, выслушала его доклад, после чего поинтересовалась, надумал ли он что-нибудь по вопросу разведения лошадей. Тот, почёсывая нос, ответил, что, в принципе, есть люди, готовые заняться массовым разведением в частном порядке, но им нужна уверенность, что дело будет приносить доход. Армия в качестве постоянного покупателя – это, конечно, хорошо, но армия будет стараться отбирать лучших, а остальных куда? Это раз. А два – прошу, отнеситесь с пониманием, ваше величество, но армейские чиновники не самые надёжные плательщики. Так и норовят взять в долг, занизить цену, а то и вовсе, ссылаясь на трудные времена и государственную необходимость, отобрать бесплатно. Вот если бы удалось найти и других покупателей, которые бы помогли удержать дело на плаву…

Я, уныло кивавшая в ответ на его рассуждения, оживилась, чувствуя, что, возможно, настала пора для воплощения ещё одной идеи:

– Сановник О, а как вы посмотрите на то, чтобы пристроить оставшихся лошадей на почтовую службу?

– Почтовую службу?

– Ага, – и я увлечённо пересказала то, что помнила об организации почтовых служб в Европе и России девятнадцатого века. Сановник О, правда, моего энтузиазма не разделил и осторожно высказался, что идея, конечно, интересная, но рискованная.

– Я всё понимаю. Но давайте проведём эксперимент. В конце концов, и лошадей массово будут разводить не сразу. Я выделю деньги из казны, так что даже если ничего не выйдет, ваши друзья ничего не потеряют.

– Но на закупках по-прежнему будут чиновники?

– А если они будут не покупать, а брать в аренду? По крайней мере, поначалу. А если дело выгорит… Знаете, предки моего мужа за услуги государству давали ранги, – я заговорщицки понизила голос. – Возможно, мне стоит возродить эту традицию?

Словом, О Тинзе ушёл думать дальше, пообещав встретиться со мной после праздника и всё обсудить уже с конкретными планами и цифрами на руках. О деньгах я не волновалась – конфискованного имущества Руэ Чжиорга должно было хватить с лихвой.

Жертвоприношение на алтаре Земли и Зерна прошло успешно, и на этот раз Ючжитар смог всё сделать сам – благо, летняя церемония требовала выносливости, но не физической силы. От гордости мальчик так надулся, что забавно было смотреть. Потом был пир. Пиры всегда для меня были скорее протокольной обязанностью, чем возможностью повеселиться: слишком много глаз и ушей вокруг, слишком мало возможностей действительно расслабиться. Честно говоря, я и в родном мире посиделки в кругу семьи предпочитала большим компаниям, но там хотя бы можно было иногда оторваться на танцполе. А здесь я уже и забыла, когда плясала в последний раз. Оставалось любоваться на виданное-перевиданное мастерство танцовщиц, которые крайне редко представляли что-то новое. И музыка, и танцы были столь же регламентированы, как и все прочие стороны жизни императорского двора, и ко всем новшествам относились с бо-ольшим подозрением.