Тени висели ещё двадцать минут.

Потом слева, у крайнего в звене, лопнул свет.

Секунда. Может, две. Жёлтый прямоугольник — подняли и уронили люк над кочегаркой.

Погас.

По школе полагалось окликнуть своим позывным. Спросить. Взгреть.

И засветиться самому — в четверть силы, но на той же воде, где стояли чужие.

Одинцов ждал приказа. Гаврилов ждал руля.

Видели или нет?

Я молчал.

Тени положили руль. Пошли на зюйд. Прибавили. И растворились.

Я повёл звено ниже, тенями, и мы проводили их до края дуги.

К утру телеграфист с «Суворова» дописал в эту ночь последнюю строку: после четырёх часов — короткая чужая работа, близко, и тишина.

Сосчитали. Доложили.

Смена сдала дугу на рассвете. Люди валились с ног — и скалились.

Командир «Блестящего» пришёл сам, на катере. Поднялся на «Сторожевой» без свода под мышкой — с одной бумагой.

— Кочегар с левой. Мой. — Бас у него к рассвету сел и стал похож на человеческий. — Третью неделю не спят, я вам говорил. Про рулевых говорил. Уронил кочегар.

— Они в это время лежали на параллельном.

— Знаю. — Глаз он не отвёл. — За такие фокусы снимают с вахты. Я это сам и сказал, на юте. Вот рапорт. Пишите как есть.

Я взял его лист. Прочитал. Согнул вдвое.

Начальник миноносцев ждал такой строки со штабного стола: первая же ночь по моей школе, его корабль, огонь в море.

Я разорвал лист вдоль, потом поперёк и пустил клочки за борт.

— Люка не было.

Он молчал. Снял фуражку, вытер лоб рукавом, надел обратно.

— Ночью вы мне послали одно слово: «Верно». — Он смотрел на воду, где расходились четыре белых клочка. — Я его до седых волос помнить буду. А сейчас вы меня купили, ваше благородие. И взяли задёшево.

— Идите спать. И кочегара вашего — спать.

Он приложил руку к козырьку. Мне, не флагу.

Я взял вчерашнюю кальку и пошёл на флагман, не дожидаясь вызова. Рожественский принял сразу — он вставал раньше своего штаба.

— Ночью они смотрели, — доложил я. — Мы показали им ордер, которого с завтрашнего дня не будет: завеса при перестроении меняет дуги. Но смотреть дважды они не станут. Следующей ночью придут щупать. Минами, на отходе, по краю. Прошу: выпустите моё звено за завесу, вперёд. Встретим их там, где они собираются разворачиваться, — по-артурски.

— Огня не было?

Четыре клочка, надо думать, ещё не утонули.

— Не было, ваше превосходительство.

Рожественский долго смотрел на кальку. На дуги, на две смены, на записанную в журнал дыру.

— Цена, — сказал он. — Что это будет стоить эскадре, если вы ошиблись?

— Звено миноносцев, ваше превосходительство. И меня.

— Звено эскадре нужнее вас. — Он подвинул кальку к себе. — Пойдёте одним своим звеном. Без балтийцев: их школа не проверена, а хоронить чужих учеников я вам не дам. За завесой вы для эскадры никто: огня первыми не открывать, на помощь не рассчитывать, и если вас там утопят — я узнаю об этом из утренней ведомости. Условия ясны?

— Ясны.

Синий карандаш лёг на угол листа двумя словами и одной буквой:

«Разрешаю. Готовьтесь. Р.»

Засаду я поставил там, где разворачивался бы сам: на створе выхода из Ван-Фонга, милях в четырёх мористее завесы, у самого края прибрежной тени — там, где берег ещё держит воду чёрной, а дальше в море она уже начинает отдавать небу серым.

Мы стали на малых оборотах в три тени, растянувшись поперёк створа так, чтобы всякий, кто пойдёт из бухты, прошёл между нами и подставил борт хоть одному аппарату. Погасили всё; даже нактоуз укрыли чехлом с прорезью — старая артурская выделка, светит рулевому в картушку и больше никуда. И начали ждать.

Первые полчаса всякий звук в железной коробке кажется чужим ходом за кормой: качнуло воду в котле, отпустило нагретый за день лист обшивки, стукнуло чем-то в кубрике — и рука сама идёт к поручню, а глаз к пеленгу. Ночь стояла душная, без ветра, и вода дышала у бортов еле слышно, как спящий человек, которого боишься разбудить неосторожным шагом. На «Сторожевом» не разговаривали; курить я запретил ещё с вечера, и человек у носового орудия третий час гонял во рту незажжённую папиросу, обсосав её до бумажной трухи.

Сизов поднялся на мостик тенью, встал рядом и молчал так громко, что я ответил, не дожидаясь вопроса:

— Сегодня — можно. Если сами начнут.

— Они начнут, ваше благородие, — пообещал он тоном заказчика, а не гадальщика. И ушёл к аппаратам — ждать своего часа, как ждут именин.

Час за часом берег справа не менялся ничем, кроме запаха: сначала тянуло гнилой водорослью с отмели, потом дымом чьего-то очага, потом, к полуночи, ничем.

Ждать пришлось до второй склянки.

Он вышел из-за мыса без огней. Длинный коммерческий силуэт, труба ближе к корме. За ним, уступом, две узкие тени: охрана. Шёл он малым и через ровные промежутки словно спотыкался: стоп машина, минута тишины, снова малый. Одинцов, лежавший локтями на планшире, считал эти запинки вслух, шёпотом:

— Четвёртая… пятая. Интервал два кабельтова.

Стоп — минута — ход. По корме у него работали люди. С такими запинками не промеряют глубин и не чинят машину. С такими запинками сеют.

Банка ложилась поперёк утреннего фарватера — на дорогу, которой завтра пойдут сорок вымпелов.

Стрелять первыми мне было запрещено. Уговор с командующим я помнил дословно и ломать не собирался. Но в уговоре не было ни слова про огни.

— Сигнальщику. Красный — белый — красный, вполсилы, на десять секунд.

Этот набор мы видели в артурские ночи не раз: так их дозоры спрашивали своих. Что он значит по-ихнему, я не знал. Знал другое: если на этот вопрос у них положен ответ, которого я не знаю, — фонарь засветит нас первыми, и вся засада вывернется наизнанку: три мои тени лягут под чужой залп на выбранной противником воде.

Десять секунд фонарь горел в темноту. Темнота молчала.

Потом на ближней тени замигал ответ. Короткий, вопросительный. Требующий чего-то, чего у меня не было.

Отвечать было нечем. И тень решила за нас: разрядила сомнение залпом.

Вспышки выдали её лучше всякого прожектора. Теперь всё было честно: первым выстрелил он.

— Оба аппарата товсь! Комендорам — по вспышкам, беглый!

Дальше время пошло короткими кусками, как рвут бумагу.

Носовое ударило первым. Человек с папиросой выплюнул её под ноги и больше о ней не вспомнил: в отсвете собственного выстрела я поймал его на секунду — рот открыт, чтобы не рвало ушами, обе руки на маховике. Наши пушки били по вспышкам. На ощупь. Ответный веер лёг с недолётом. Бак окатило тёплой, парной водой.

«Смелый» резал ближней тени корму. Огарёв стрелял скупо и зло, как отсчитывал. На чужом юте встал пожар. Неяркий, копотный. Тень покатилась к весту, волоча огонь за собой.

И тогда вторая, прикрывая её, в упор положила два снаряда в «Расторопного».

Это было слышно телом. Двойной тупой удар — как кулаком в днище шлюпки. Следом сухой костяной треск чужого железа. На баке «Расторопного» сверкнуло. Он рыскнул из строя. Три длинные секунды я не видел ничего, кроме силуэта. Выровняется или нет.

Выровнялся. Не сбавив хода, не зажёгши ни одного лишнего огня.

Вторая тень дала ещё залп — в разброс, уже не целясь — и отвернула на зюйд.

Пароход не стал ждать конца. Развернулся через левый борт — грузно, по-коммерчески. И пошёл на зюйд, набирая ход. Труба у кормы, длинный корпус, английская посадка. Я смотрел вслед. И держал звено на месте.

— Уйдёт же, — сказали рядом с мостика. Без вопроса. С тоской.

— Уйдёт. — Гнаться я не имел права. — Его дело теперь считанное. Наше — вот оно, под килем.

«Расторопный» подтянулся к нам с левого борта — ближе, чем ходят в строю, так что рупор оказался не нужен. От его бака ещё несло горелой краской. Вельский докладывал с мостика ровно, по всей форме, с корабля, — в рупор.