Точно в жутком сне, стажер обернулся и увидел Катерину. Начальница, несмотря на ранний час, выглядела идеально, и маг с трудом сообразил, что она тоже проживала в этой гостинице, а значит, находилась там в момент пожара.

– Я в порядке, – пробормотал Митя, переводя взгляд с Катерины на то, что еще пару часов назад являлось его комнатой. Той самой, где в ящике стола лежали рисунки инока. Завещанные ему Филимоном и сохраняемые Евдокией вплоть до этой ночи. Теперь же все наследие пророка сгорело, исчезло как дым, оставив тайны, хранившиеся в рисунках, неразгаданными.

Катерина же по-своему поняла взгляд стажера и, приобняв его за плечи, прошептала:

– Не тужите, Митя, выделим вам новое жилье, и вещи на подъемные купите, главное, что вы живы, остальное – ерунда.

Митя покачал головой и, более не глядя на пожарище, побрел по улице в сторону департамента.

– Мда… Мда, причудливое переплетение событий выходит, – размышлял Игнат Исаакович, вышагивая по кабинету. – Посыльный от полицмейстера принес мне письмо, в коем говорится, что сей пожар был случаен. Среди постояльцев пострадавших нет, но тем не менее после тушения обнаружены два тела. Одного из них по серьге в ухе опознали как официанта гостиницы Тимофея, имя другого установить не удалось. Однако по приметам у трупа нет трех передних зубов. А в кармане одеж нашли попорченную вещицу, в которой горничная Марфа опознала свою брошь.

– Что ж это выходит, – нахмурился Митя, – что совершенно случайно тот лиходей, что напал на Евдокию, опосля сжег гостиницу, да и сам скончался?

– Выходит, что так, – согласился наставник, – хотя не думаю, что сожгли они ее по злому умыслу, скорее на украденные деньги ваш тать кутил с другом, а где пьянки, там и беды. Лампу керосиновую уронили, и вот получите – распишитесь.

– От одной лампы да такой пожар? – усомнился стажер.

– Почему бы нет, опять же, газ в гостинице имелся, а он хоть и новомоден, но опасен без меры. Бац – и взрыв. – Игнат чиркнул спичкой, раскуривая трубку.

– Екатерина Артамоновна когда вернется? Уж третья неделя пошла, а ее все нет, – перевел разговор Митя, которому не хотелось вспоминать злополучную ночь.

– Как отчитается за все ваши и наши огрехи, так и будет, – отозвался маг. – Жаль, конечно, что рисунки инока погорели, но тут вы, мой друг, предугадать не могли. – Игнат пыхнул трубкой, выдыхая вишневый дым. – Но есть и положительные моменты, пока Катерина отсутствует, я снова за старшего. Как, кстати, вам новое жилье, обживаетесь?

– Привыкаю, – кивнул Митя и покосился на часы. – Игнат Исаакович, можно мне до клиники отлучиться? Я скоро.

– Ох, молодость, бегите, Митя, да купите вашей страдалице яблок в лавке, скажите, от департамента с наилучшими пожеланиями, – повелел наставник и, сев в кресло, углубился в изучение газеты.

Митя, кивнув, вышел за дверь, но, прежде чем шагнуть в зеркало, привычным жестом проверил в потайном кармане, на месте ли три оставшихся рисунка инока.

К новому жилью Митя привыкал с трудом. Еще перед своим отъездом в столицу начальница выбрала ему апартаменты взамен сгоревших. Теперь стажер являлся хозяином двухэтажных хором с отдельным входом и служанкой в придачу.

Лукерья Ильинична, нанятая все той же Катериной, являла собой образчик любящей бабушки, правой всегда и во всем. Оглядев с ног до головы нового хозяина, она тут же взяла руководство домом в свои руки. Отчего Митя чувствовал себя в своем же жилище худородным квартирантом, но перечить Катерине и увольнять кухарку не смел.

Утро его теперь начиналось с настойчивого стука в дверь, и Лукерья не терпящим возражений тоном заявляла:

– Вставай, господин маг, каша стынет.

Митя суетливо вскакивал, умывался и, одеваясь почти на ходу, спешил вниз. Он отчего-то был уверен, что опоздай он к завтраку, так Лукерья его и в угол поставить может.

Кухарка же только вздыхала, глядя на Зеркальщика. В ее глазах он был слишком худ и в одежде небрежен. Впрочем, с последним помог Игнат Исаакович. После пожара он отвел Митю к своему портному, и Яков Маркович не оплошал. Теперь у Мити в гардеробе имелось два костюма, три жилета и шляпа вдобавок. Наставник меж тем пообещал, что к лету справит ему еще и легкий прогулочный туалет, и уж тогда у Мити от невест отбою не будет.

Вопрос невест волновал и Лукерью, едва начав работать, она принялась знакомить Митю со своими многочисленными племянницами, крестницами и дочерями подруг. Не то чтобы девушки толпой осаждали жилище мага, отнюдь. Просто забегали к тетушке Луше на чай, принося или пирог, или кулебяку, а то и разносолы к столу. И конечно же, все сделано было именно их нежными девичьими руками.

Лукерья Ильинична многозначительно смотрела на Митю. Но тот, скупо здороваясь, уходил в кабинет, подальше от чужих глаз, тем самым руша планы кухарки на его, Митино, светлое будущее с одной из девушек.

Даже то, что Митя почти ежедневно ездил в больницу к Евдокии, не останавливало домработницу.

– Она, может, и не очухается никогда, что ж теперь бобылем жить? – рассуждала Лукерья, прихлебывая чай с медом из кружки в горошек. Очередная гостья кивала, соглашаясь с тетушкой. А Митя не слушал. Чуя за собой вину, он продолжал свои поездки в клинику, став завсегдатаем в крохотной палате, так похожей на келью Филимона.

Врач говорил, что в целом Дуня поправилась, но в себя не приходила, разве что вздрагивала, точно от плохого сна. Стонала, да не просыпалась. Митина магия в таком раскладе была бессильна, и это еще больше вгоняло его в уныние.

Впрочем, имелся и еще один момент, где стажер не знал, как поступить. Старуха Пелагея, чей облик Митя разглядел на уцелевшем рисунке, ничем не выдавала себя как ведьма. Прийти к ней с арестом было глупо и недальновидно, а открыться Игнату Митя не желал, чуя, что меж ним и бабкой имеется скрытая связь.

Митя ждал возвращения Катерины. Ждал, но сам не знал, как рассказать ей о том, что утаил рисунки. Поймет ли она?

Все эти события, наслаиваясь одно на другое, утомляли. Митя и впрямь осунулся и похудел лицом. Стал более скрытным и молчаливым.

К Новому году Митя так измаялся, что даже Игнат Исаакович заметил перемены, произошедшие со стажером.

– Митя, голубчик, вы не захворали? – Наставник вглядывался в лицо мага.

– Всего лишь устал, – отозвался Митя, беря в руки очередное заявление и кривясь с первых же строк. Торговка Курыгина снова жаловалась на пропажу овощей с запертого склада. Донесения от нее поступали регулярно, и, хотя Митя передал дело в полицию, женщина не унималась, виня во всем неведомых колдунов, охочих до свеженького.

– Вот что, юноша, – Игнат выхватил из рук Мити лист и, не глядя, скомкал его, отправляя в мусорную корзину, – возьмите-ка выходной, отдохните, прогуляйтесь по гостиному ряду, прикупите подарков для родных. У вас же есть родня? – Митя вздрогнул и отрицательно мотнул головой. – Что ж, – не растерялся наставник, – тогда для друзей, для дома. Да хоть для самого себя! А не то вы скоро окажетесь подле вашей Дуни, только не как посетитель, а как пациент. – Игнат погрозил пальцем, а затем кивнул на дверь. – Все, ступайте, и чтобы пару дней я вас тут не видел.

Митя и сам не понял, как оказался на улице. Слегка растерянный от внезапного отдыха, он стоял и смотрел на укрытый снегом город. Мимо прошли барышни, раскрасневшиеся от мороза, пряча руки в муфты. Пронесся лихач, наполнив бубенцовым звоном улицу. Шмыгнули мальчишки с салазками. Пыхтя трубой, промчался полицейский паровик. Город жил и ждал праздника, а Митя вдруг почувствовал себя как никогда одиноким. Не придумав ничего лучше, он побрел домой, надеясь, что там его не поджидает очередная пассия с пирогами и разносолами, хотя от горячих блинчиков он бы, пожалуй, не отказался.

Едва переступив порог, он почувствовал запах борща. Такого золотистого, наваристого и чтобы непременно с мозговой косточкой. Словно подслушав его мысли, из кухни выглянула Лукерья: