Клэр смотрела на его стройную фигуру исподлобья. Смотрела и никак не могла понять, что он чувствовал, отчего так переживал сейчас. Была ли всему виной честь мундира или же за его беспокойством скрывалось что-то большее?

– Кто ещё знает? – спросил он ровно и, как прежде, безучастно, словно алкоголь приглушил его горячий нрав.

– Никто. Только ты и Степан Аркадьевич.

– И… хочешь сказать, не страшно тебе тут в компании мужчин? Тебе доставляет удовольствие участвовать в наших пьянках, смотреть, как мы забавляемся с женщинами?

– Неужели пойло Сергея так быстро ударило тебе в голову? – гордо и ни капли не смущаясь отразила она.

Лесов с всплеском поставил бутылку на пол и одним движением поднял до сих пор сидящую на полу Клэр на ноги.

– Ты считаешь, это остроумно?! Ты никак не хочешь понять, что тебе опасно здесь находиться! Что с тобой сделают, если узнают? Ты думала об этом? Женщине не место в полку… Можешь плохо кончить. А мне останется лишь до конца дней винить в этом себя… за то, что не отговорил тебя, дуру.

Клэр не вырывалась; сжалась, как котёнок, в тонких, но сильных руках Никиты. Его громкий крик наконец показал ей истину. То, что им двигало и что он всячески пытался ото всех скрыть.

Лесов переживал за неё. Это чувство было настоящим, не притворным, в отличие от всего остального, что он делал. Клэр слышала это в его голосе, видела в карих полуночных глазах, и отчего-то ей вдруг сделалось спокойно, словно теперь она нашла себе защитника и, что самое главное, друга.

– Вчера я протащила на себе Корницкого, чем спасла ему жизнь. Я не боюсь ничего, тем более вас. Вы все за то время, что я служила с вами, стали для меня братьями, которых у меня отродясь не было. Поверь, если и есть для меня где-то безопасное место, то это подле вас. Я гусар, Никита. Хочешь ты того или нет.

– Не думай, что если ты смогла разбить чёртову рюмку на посвящении, то тут же стала гусаром. – Его губы дрогнули, сдерживая желание зло улыбнуться.

– Может, отпустишь меня наконец? – Лесов взглянул на свои руки, которые до сих пор сжимали воротник красного доломана Клэр, и мгновенно их расслабил, смущённо закивав головой. – Можно? – Клэр указала взглядом на недопитую бутылку, что стояла на столе.

– Слишком крепкая.

– Ты забыл, я уже не раз пила эту настойку с вами. – Клэр улыбнулась на одну сторону и соблазнительно прикусила губы, выпрашивая выпивку.

– Я точно в бреду!.. Бери, если хочешь.

Клэр знала, что настойка Габаева была не для всех; что она долго привыкала к её крепости и прежде цедила крохотными глотками, боясь обжечь горло. Но сейчас она должна была удивить Лесова, должна была дать хоть маленький повод думать, что она сильная, что способна нести службу наравне с мужчинами. Тонкая ручка крепко обхватила горлышко бутылки. Губы вцепились в холодное стекло, и Клэр жадно принялась пить, запрокинув голову.

– Тебе хватит, – вмешался Лесов, не имея больше сил смотреть, как она насильно вливает в себя грузинскую чачу. – Я сказал: достаточно! – За три шага он преодолел расстояние, пролегавшее между ним и Клэр, и выдернул бутылку из её руки. Она попыталась возразить, но лишь громко закашляла, переводя дыхание.

– Я могу остаться? – умоляюще спросила Клэр и схватила Никиту за плечо.

– Да, – выдавил он, сглотнув слова, что вертелись на кончике языка.

– Обещай, что не выдашь меня! Я не прошу понять меня, спасать и тем более оберегать… но я хочу быть уверена, что эту тайну я могу тебе доверить.

– Я умру с этой тайной. А оберегать вас отныне стало для меня священным долгом.

– Эх! Весна-а-а… родимая!.. – хриплым ото сна голосом протянул Корницкий, широко разведя руки в стороны.

На улицу он вышел в одной лишь рубахе. Солнце не грело, но хотя бы создавало то первое мартовское ощущение приближающегося тепла, которое миражом отскакивало от искрящихся снежных бугров.

– Ради бога, не пускай холод в дом! И так в штанах уже всё звенит… Да и сам вернись, а то, не ровен час, сляжешь с простудой! – обеспокоенно кликнул его старший Соболев, вероятно привыкнув таким же образом заботиться о младшем брате. Сказав это, он с родительским осуждением оглядел Гришу, который так и остался стоять в проходе, почёсывая светлую голову.

– Радуйтесь, господа! Радуйтесь! Пришла моя хорошая. Ах, как кровь-то горячит! Так и тянет совершить какую-нибудь проказу.

– Ты, Гриша, сейчас договоришься, отправит тебя Малиновский конюшню драить, – в надежде усмирить друга сказал Костя и как-то чересчур заметно для других стал оглядывать Исая.

– Не-е-е, – довольно ухмыльнулся Корницкий, словно мартовский кот, направив лицо к холодному бледному солнцу, так что оно в тот же миг раскрасило его светом, – сегодня очередь Фили. Э-э-эх, не умеете вы наслаждаться жизнью, господа! Не умеете.

– Да уж, насладись за нас, пожалуйста. А мы насладимся за тебя, когда ты дома с горячкой останешься в компании лекаря и его микстур, а мы в кабак пойдём к рюмкам да юбкам. – Габаев даже не поднял на друга глаза, размеренно продолжил чистить саблю тряпицей с соломой, изредка глядя, как отражается в металле его благородное лицо.

Клэр тихо наблюдала за происходящим из угла. Улыбка окрылённого друга была заразительной и заставляла её улыбаться тоже. Этот день с самого утра протекал слишком мирно и беззаботно, словно это место не было местом расположения гусарского отряда, словно окружающие её юноши не были отважными офицерами и словно не готовились к грядущей войне с Францией и Наполеоном.

Прошло почти две недели с тех пор, как Лесову стал известен секрет безусого юнкера. За всё то время они больше не разговаривали наедине, хотя могло показаться, что Клэр каждый раз беззвучно благодарит его своими серо-голубыми глазами. Она заметила, как, вопреки её просьбе оставить всё как есть, он стал сдержаннее, осторожнее, всё меньше из его уст она слышала ругательств и колкостей. На ругань и недостойное поведение остальных офицеров лейб-гвардии Лесов между тем никак не реагировал и уж тем более тому не препятствовал. В глубине души Клэр желала его участия, его вмешательства и замечания, но всё же уважала Лесова за стойкость и сдержанное слово.

– Слышали, что Мандрыка со дня на день хочет полк осмотреть? – сказал кто-то из комнаты, и за одно мгновение мужчины оживились.

– Врёшь! – наконец закрыв дверь, вспыхнул Корницкий и принял до жути смешной, но озабоченный вид.

– С чего мне врать? Мне приятель вчера писал из своего эскадрона в Красном, так вот у них уже вовсю подготавливают форму к смотру.

– А мы почему задницы просиживаем?! Вместо того чтобы готовить форму, вон амуров на штанах вышиваем. Тьфу! – посетовал вдруг ротмистр и неожиданно выругался на родном языке.

– Где теперь нам успеть форму подготовить? Моя вон в пятнах вся, а запасной мундир на ремонте.

– У моего ментика шнурок оторвался и пуговиц пара куда-то делась.

– А я ташку свою которые сутки найти не могу, – вдруг среди прочих сказал Исай и мгновенно ощутил на себе родительский взгляд брата.

– И где ты её оставил? – спросил Костя, уже смирившись с тем, что Исай по достижении своих лет так и не научился беречь то, что имеет.

– Не знаю. Может, у Корницкого на квартире оставил, – сказал он и преданно, словно верный пёс, посмотрел в лицо брата.

– Предлагаешь прогуляться? – Корницкий хитро прищурился и снова разразился смехом, оголяя красивые зубы.

– Что-то вы зачастили, соколики, на квартиру ездить. Хватит с вас. – Степан Аркадьевич нарочно сделался грозным и проворчал это так, как обычно делают люди старшего поколения. Степану Аркадьевичу это добавляло к возрасту лет десять, не меньше, а его седые волосы еще лет пять. Вот и походил он в такие моменты не на опытного гусара, а скорее на ветерана, завершившего службу, который может лишь читать нотации молодым.

– Давно я не видел своего денщика. – Корницкий недовольно сложил руки на поясе и медленно заходил по дому. – Где этого Кольку носит? Кто-нибудь его видел вообще?