Перед Лесовым снова стоял его соратник. Безусый юнкер Никита долго не находил слов. Явно оробев, он стоял, разминая замёрзшие руки и хлопая длинными густыми ресницами, как десятилетний мальчишка перед девочкой, которая стала его первой любовью. Стыдливо разглядывал её, пытаясь теперь в стоящем перед ним молодом гусаре, вновь увидеть женские черты. Это воспоминание было хрупким, призрачным, каким-то ненастоящим, сказочным. Несколько раз его губы приоткрывались в попытке что-то сказать, но с них не сорвалось ни звука.

– Я должна объясниться, – запинаясь, произнесла Клэр.

– Боюсь, что в вашем случае одних объяснений будет недостаточно.

– Всё не так, как может показаться на первый взгляд.

– Неужели? – Тёмные глаза Лесова по-прежнему в недоверчивом смятении глядели то на Клэр, то на мокрый пол. Казалось, что он так и не смог решить для себя, как всё-таки обращаться к ней после того, что узнал.

– Пожалуйста… пожалуйста, не смотри так на меня!

– А как прикажете на вас смотреть, сударыня? Поделитесь опытом, что в этом случае полагается делать и о чём говорить?

– Прошу поверь мне! Я не хотела обманывать вас всех, но…

– Поверить? Вам? – Ранящий смешок вдруг вырвался из груди. – После стольких дней, что вы наглым образом устраивали этот маскарад, дурача нас? – Его голос креп с каждой секундой. Мгновенно он сделался строгим и требующим объяснений любой ценой.

– Я не выбирала такую участь. Я не выбирала такую жизнь. У меня просто не было выхода.

– А что Степан? Неужто вы поволочились в полк за ним? – По лицу Никиты отчётливо было видно, что он сам не поверил своему абсурдному предположению.

Клэр почувствовала, как что-то практически осязаемое и острое вонзилось в грудь. От обиды перехватило дыхание, а горло беспощадно сжалось и некоторое время не могло воспроизвести ни звука. Серо-голубые глаза сделались мрачными и злыми настолько, что, взглянув в них, Лесов наверняка понял, что ошибся.

– Не смей клеветать на него! – сквозь стиснутые до скрипа зубы процедила она сердито.

– Хорошо… Прости. Расскажи мне всё. Без утайки. И с самого начала. Быть может, я пойму и смогу помочь, хоть и не знаю до сих пор, чем в такой истории можно помочь.

Холодная, покрытая светло-зелёными обоями стена была разрисована чёрными кривыми тенями от стоящих за окном деревьев. Острые ветки пугали своими резкими движениями, наползали словно мрак. Они то поднимались к потолку, то снова опускались, наклоняясь в такт свистящему февральскому ветру. Рядом пыхтела печь и трещали поленья, а большую комнату освещали всего лишь две почти догоревшие свечи.

Двое одиноких людей в эту морозную ночь, казалось, стали чуточку ближе. Их фигуры разместились рядом на укрытом одеялом полу, поджав от холода ноги. Было невыносимо странно глядеть друг другу в глаза, сядь они напротив. Лесов не перебивал. С тяжёлым, но тихим дыханием улавливал каждую деталь, вслушивался в невероятную и такую трагичную историю юной и прежде ему незнакомой девушки. Несколько раз Клэр сама прерывала себя, чтобы посмотреть, действительно ли он её слушает и как выглядит его лицо в этот момент. Один сапог тёр другой от переживания, но Клэр продолжала; рассказывала всё: о жизни во дворце и о службе императору Александру; о Мишеле, которого она полюбила с первой встречи и которого считала погибшим долгое время; о коварстве Франсуа; о Наполеоне. Обо всём, кроме своего кольца, которое она незаметно для себя самой нервно крутила на пальце.

– Теперь из ваших разговоров я знаю, что Мишель прежде служил в вашем отряде.

Лесов выдержал долгую паузу. Настолько долгую, что Клэр было решила, что он вот-вот встанет и уйдёт. Молчать легко и непринуждённо Лесов не умел. Или это Клэр ещё не научилась с ним молчать. Его молчаливость, его спокойствие тяготили, они были холодными и глубокими, как пустой колодец, а собственные слова отражались в нём эхом.

– Я был там, – сказал он наконец и вдруг смело повернулся к ней лицом. – В тот вечер на приёме у Милановых. Я тоже был там.

От нахлынувших воспоминаний Клэр побледнела и с большим усердием пыталась не выдать своих чувств. Не хватало ещё, чтобы поручик усомнился в стойкости её духа. Тогда бы о её пребывании в полку можно было бы наверняка забыть. Сердце заныло, когда девушка стала возрождать в памяти тот злополучный вечер.

– Вас зовут Клэр. – Стоило Лесову произнести её имя, как от неожиданности девичье нутро содрогнулось. Как же долго никто не называл её родным именем! – Я помню вас на балу. Белые ангельские крылья, нежное струящееся платье, огненные локоны. Помню ваш отважный вид, когда князь Равнин на ваших глазах расправился с теми разбойниками. – Клэр вдруг показалось, что Лесов говорит всё это через силу; что за всеми этими равнодушными фразами скрывается досада. – Я никогда бы не стал защищать князя в таких делах, но должен сказать, что он говорил о вас весь следующий вечер и день. Если вам, конечно, угодно это знать, – добавил Никита, нарочно сделав голос твёрже, словно пытаясь скрыть свою ранимость.

– Какая теперь разница… Не знаю, свидимся ли мы когда-нибудь. Не уверена, что его чувства ко мне всё ещё сильны. Почему он отправил меня одну в Петербург? Почему уже пару месяцев не даёт о себе знать?.. Не отвечай, это мои глупые мысли, и только. Вероятнее всего, он меня давно забыл и занялся более важными делами. Служба государю всегда была для него важнее, чем я. – Клэр опустила обречённый взгляд на потёртый паркет и обняла руками согнутые колени. – Ты сказал, что догадывался обо мне?

– Это так.

– Что меня выдало?

– Раз уж у нас выдалась ночь откровений. – Он попытался отшутиться, но так и не смог сделать это наравне с Корницким и тут же почувствовал себя глупо. – Есть в вас, юнкер Ефременко, какая-то невидимая глазу, но ощутимая нутром природная нежность. Иногда я замечал в твоём взгляде почти материнскую любовь, когда ты смотришь на каждого из нас. Вдобавок… вчера, когда ты потерял… когда ты потеряла сознание, я обхватил твоё тело так крепко, что почувствовал…

– Не продолжай, – перебила его Клэр, сконфуженная от подробностей.

– Ты не можешь здесь оставаться, как бы то ни было.

– Станешь мне мешать? Отдашь меня в руки императору даже после всего, что я тебе рассказала? Хоть ты всячески стараешься сделать из себя всеми ненавистного мерзавца, я знаю, что ты не так плох, как сам о себе почему-то думаешь.

– Ты не знаешь меня.

– Рада, что мы снова перешли на «ты». Да, не знаю… как и ты сам себя, вероятно.

– Вздор! Ты немедленно соберёшь вещи и уедешь отсюда! – В голосе зазвенела сталь. Никита сделал угрожающее лицо, но Клэр нарочно не посмотрела на него.

– Ты всё же плохо слушал меня. Я обречена! И если тебе так хочется решать мою судьбу и судьбу Степана Аркадьевича, которого ты потопишь вместе со мной, то валяй! Я устала бежать. Всю свою жизнь бегу от чего-то и кого-то. Больше я бежать не стану.

Клэр наконец поняла, что ей действительно нечего терять; что от безысходности своего положения она наконец перестала бояться того, что её раскроют и предадут суду.

– С чего ты взяла, что император до сих пор ищет тебя?

– О-о… я убеждена, что он не просто ищет меня, но и желает мне смерти вне пределов крепости. Я же была его агентом… Мне известно о нём так много. О нём, о его делах, о его людях. Оставлять меня на свободе ему смерти подобно. Наш император ослеплён своим величием и не остановится ни перед чем, чтобы спасти себя и отечество. Если он достанет меня, то наверняка убьёт.

Лесов мялся. Он раздражённо поднялся и заходил по комнате, размышляя над тем, что делать с Клэр. Стук сапог выводил из себя ещё сильнее, чем его угрюмый вид. Лесов думал, и было видно, что решение давалось ему крайне тяжело. Он направился к буфету, открыл стеклянную дверцу и неаккуратно достал бутылку с фирменной настойкой Габаева.

– Баба-гусар… – почти с презрением буркнул он и поднёс бутылку ко рту.