В приёмной штабной каюты сидели трое с бумагами — ревизор с угольными ведомостями, механик со стариков с ведомостью поломок, мичман с почтовым реестром. Ревизор держал свою стопку на коленях и время от времени поправлял её, чтобы у листов сошлись углы; механик читал свою, шевеля губами, будто проверял её на слух. За переборкой кто-то диктовал — ровно, без пауз, и диктовал давно: голос успел сесть.

Ставров разложил на столе три вахтенных журнала — наш, «Смелого» и «Расторопного» — и вёл разбор, как описывают имущество после пожара.

— Время открытия огня по журналу «Смелого» расходится с вашим на четыре минуты. Чем объясните?

— Тем, что на «Смелом» вахтенный начальник писал журнал после боя, а мой — под снарядами. Ночью, в деле, четыре минуты — это не расхождение. Это точность.

— Далее. Набор огней, поднятый вами перед открытием огня. — Он положил ладонь на лист, где моё же донесение было расчерчено красным. — Красный, белый, красный. В сводах Российского флота такого набора нет. Кем он разрешён к употреблению?

— Никем. В сводах его нет, потому что это не сигнал, а наживка.

— Далее. Вехи выставлены вами до донесения о минном заграждении, а не после. Порядок требует…

— Порядок требует, чтобы эскадра не подорвалась. Донесение писалось при свете. Вехи ставились в темноте, пока счисление было свежим. Поменяйте местами — и к рассвету не было бы ни счисления, ни вех.

— В военное время употребление неприятельских опознавательных…

— … дозволено обычаем морской войны до открытия огня, — сказал я. — Как чужой флаг на стеньге. Приказа я не нарушил: первым не стрелял. Проверьте по журналам — по всем трём, с любым расхождением.

— Дозволено, — согласился Ставров, и карандаш его не остановился. — Тогда запишем дозволенное. «Ответный огонь неприятеля, вызванный сигналом лейтенанта Маринина, повлёк ранение трёх нижних чинов и командира миноносца». — Он поднял глаза. — Формулировка верна? Могу написать «повлёк спасение эскадры» — но тогда раненых придётся вычеркнуть: они в той редакции ни при чём.

На это у меня ответа не было. Обе редакции были правдой. И обе — его.

Он вообще не спорил — он записывал. И от этого его карандаша, неторопливого, аккуратного, было тошнее, чем от ночных всплесков: я видел, как моя ночь, шесть моих минут, трое посечённых и Вельский с чёрным рукавом ложатся в папку, где им предстояло жить дальше формулировками.

Начальник миноносцев сидел тут же и молчал до конца. Своё он сказал одной фразой, уходя:

— Одна ночь за завесой — один миноносец в ремонте. Арифметика вашей школы, лейтенант. Продолжайте в том же духе — к настоящему делу останетесь без звена.

Со «Суворова» я шёл катером. После обеда, в самую жару. Гребцы работали лениво, по-послеобеденному.

Сигнал подняли, когда мы были на полпути.

Тот самый набор, которым здесь вешали бельё разносов. Звену — «неудовольствие командующего». За самовольное употребление огней, не предусмотренных сводом. На фалах. На виду у всей эскадры.

Я прочёл его снизу, с воды, задрав голову. Как всякий.

Прочли и гребцы. Флаги они читают: не всё и не все, но «неудовольствие» на «Суворове» знает последний кочегар.

Никто не обернулся. Никто не сбился. Загребной только чуть добавил, и катер пошёл ровнее.

Молчали они всю дорогу. Этого молчания я не заказывал.

У трапа стоял боцман. Лицо каменное, как кнехт. По лицу всё было ясно: бак обиделся за своего командира. Всерьёз, по-семейному.

Фразу я приготовил ещё на воде.

— «Неудовольствие» к делу не подошьёшь, — сказал я. — А банку — уже подшили.

Боцман подумал. И пошёл передавать.

Передал не так. К вечеру фраза ходила по палубе приказом молчать. Что ж. Тоже польза.

Сизов нашёл меня сам, у кормового аппарата.

— Ребята довольны, ваше благородие.

— Чем?

— «Неудовольствием». — Он обтирал ветошью привод. — Это ж как медаль. Только эту дают за дело, а не за смотр. Спросите любого — хоть сейчас.

И тут я поймал себя: пока он вытирал привод, я уже прикидывал, куда их в этот «хоть сейчас» поведу.

Прикинул быстро. И охотно.

Хуже обиды была другая мысль, и пришла она уже в каюте: у Ставрова ведь не первый лист на меня. Там, в его папке, лежит уже год моей войны — рапорты, расхождения журналов, чужие огни, артурские вольности.

Вечером на «Сторожевой» пришла записка от флагманского штурмана — без подписи, карандашом: «Набор огней сообщите. Велено расписать по всем миноносцам завесы».

Вельскому я в тот день отписал в лазаретную каюту два слова: «Наука дороже рукава». Он ответил тремя: «Рукав казённый, ваше благородие». Почерк был прежний, с нажимом, — только приписок в нём больше не водилось.

Дымы на осте Одинцов взял на пеленг четвёртого мая, до полудня.

Два дыма. Дистанция — на пределе видимости. К вечеру — те же два дыма, тот же пеленг, та же дистанция.

Разведчик так не ходит. Разведчик подбегает, считает и убегает докладывать. Они висели.

— Пеленг не меняется четвёртый час, — доложил Одинцов на закате. — Дистанция тоже. Идут нашим ходом. Точно нашим.

Ночью дымов не стало видно, но с полуночи телеграфная рубка «Суворова» снова писала чужую работу: короткую, размеренную, без торопливости. Утром на осте стояли те же два дыма. Нет — я поднял бинокль и пересчитал. Не те же. Один был темнее, другой ниже. Их сменили в темноте.

Я доложил на флагман. Ответ пришёл через час, сухой, как галета: «Наблюдение продолжать. Строя не ломать. Погони не будет».

Одинцов к вечеру пересчитал дымы в третий раз, сверился со своими записями и принёс мне готовый вывод:

— Их меняют, ваше благородие. По четыре часа на вахту. Как часовых у денежного ящика.

— Значит, ящик — это мы.

Нас передавали по этапу, смена за сменой, — и спросить, кто принимает на том конце, было пока не у кого.

Я послал будить подвахтенных. Своей смене завесы я назначил на эту ночь учение — отбивать атаку с оста.

Отучать конвой от эскадры мы начали в ту же ночь. Без единого выстрела.

Двое суток чужие дымы на осте были у эскадры вместо барометра: на них оглядывались с каждой вахтой, о них спорили в кают-компаниях, их пересчитывали сигнальщики всех сорока кораблей.

План был прост до неприличия, и, может быть, потому штаб его и принял без единой поправки: с закатом эскадра ворочает на два румба к весту — вся, разом, по счёту времени, без единого сигнала огнём; кильватерные огни гаснут по-артурски, судовым же — четверть силы и колпаки; к полуночи ворочаем обратно и ложимся на прежний генеральный курс. Для сорока кораблей — гимнастика мучительная, зато для тех, кто держит нас по дымам с предела видимости, к рассвету мы оказываемся не там, где нас положено принять следующей смене.

Моему звену в этой гимнастике досталась работа сторожа при часах: держать край завесы и считать чужой горизонт. «Расторопный» шёл в строю — пробоины заделаны, командир с подвязанной рукой отстоял свою вахту целиком, и снимать его я не стал.

Полдня перед тем эскадра готовилась. По всем сорока кораблям сверили склянки — до полуминуты, сигналом и ответом. Утром командиров свезли на «Суворов» и раздали им таблицу поворота: кому, на какой счёт, сколько градусов.

Таблицу читал флаг-капитан. Я стоял у переборки — на случай вопросов.

Вопросы были. Балтийцы переспрашивали дважды: ворочать всей армадой без единого огня и сигнала, по одним часам, им ещё не приходилось.

— Господин лейтенант. — Командир одного из стариков Небогатова держал листок на отлёте, в двух пальцах. — У вас тут на весь поворот полторы минуты.

— Так точно.

— Я в полторы не уложусь. У меня руль забирает на третьей минуте, а котлы держат счёт хуже, чем часы. — Говорил он без обиды, ровно. — Вы, господин лейтенант, по себе меряете. У вас корабль в двести тонн.