Где-то рядом раздался резкий вдох – кто-то ахнул, будто от неожиданного удара. И сквозь пелену боли Митя понял, что все это взаправду, что он сейчас выдал то, о чем следовало молчать. С трудом приподняв тяжелые веки (правый глаз упрямо не открывался, затянутый липкой пеленой запекшейся крови), он увидел склонившееся над ним бледное личико Лизы. В тусклом свете фонаря ее зеленые глаза казались почти прозрачными, смотрели пронзительно-отчетливо, будто видели не просто избитое лицо, а самую сокровенную суть. Дрожащие пальцы, осторожные, как крылья испуганной птицы, коснулись его щеки. Холодная мокрая тряпица приятно обожгла разгоряченную кожу, смывая липкую смесь крови и пота.

– Простите, – голос звучал хрипло, будто сквозь рваную марлю. – Это я… еще от сна не отошел… – Он попытался улыбнуться, но тут же скривился от боли – треснутая губа напомнила о себе резким уколом. Не хотел пугать девушку, не хотел, чтобы эти глаза смотрели на него с таким… с таким странным выражением.

Лизонька молча кивнула, снова смочила тряпицу в жестяной миске и аккуратно провела по его лбу, смывая липкие пряди волос. Потом неожиданно мягко подвела руку под его затылок, приподняв голову, и поднесла к потрескавшимся губам глиняную чашку.

Горький дымчатый запах ударил в ноздри еще до первого глотка. Зелье оказалось обжигающе-горячим, терпким и невыносимо горьким одновременно – будто кто-то смешал полынь, перец и еще что-то неуловимо знакомое. Митя закашлялся, чувствуя, как едкая жидкость обжигает горло, и инстинктивно отстранился, но девушка оказалась настойчивой.

– Пейте. Так надо, – в ее голосе прозвучала сталь, неожиданная для такой хрупкой фигурки.

Он послушно кивнул и, зажмурившись, одним движением опрокинул чашу. Жидкость обожгла пищевод, а через мгновение в животе разлилось леденящее пламя. Казалось, кто-то запустил в его нутро стаю бешеных ежей – все скрутило, перевернулось, заныло тупой невыносимой болью. Митя, скрипя зубами, свернулся калачиком, судорожно впиваясь пальцами в комковатый матрас.

«Отравили… Вот и все… Дожил, Демидов… – В висках стучало, а перед глазами плясали черно-красные пятна. – Ничего не узнал… ничего не успел… И никто даже могилу не найдет…»

Но едва он мысленно попрощался с жизнью, как боль внезапно отступила, сменившись странным теплом, которое разлилось от живота к конечностям. Туман в голове рассеялся, будто кто-то вытер запотевшее стекло. Даже звон в ушах стих, оставив после себя непривычную тишину. И – о чудо! – заплывший глаз наконец приоткрылся, хоть и видел все в мутной дымке.

– Маришка… да ты… волшебница… – выдохнул он и удивился тому, как легко стало дышать. Рука сама потянулась к ее щеке, но Лизонька резко отпрянула, будто обожглась. Поставив пустую кружку на пол с таким стуком, что вновь зазвенело в ушах, она отступила к стене. И посмотрела. Так посмотрела, что по спине пробежали ледяные мурашки.

– Вы не называйте меня этим именем, – ее голос дрогнул, но глаза горели огнем. – Я – Елизавета. Маришка умерла. Погибла в ту ночь, когда ее бросили в лесу. Замерзла. Утонула в болоте. Или волки… – Она резко оборвала себя, и Митя заметил, как сжались ее кулаки. – Тетушка говорит, что маменька даже не искала, да и братец тоже. – Ее взгляд вдруг стал таким острым, что Митя невольно отстранился.

Горло внезапно сжалось, словно перехваченное тугой петлей. Он хотел крикнуть, что это неправда, что они искали, рыли снег руками, что мать умерла, так и не смирившись… Но слова застряли комом где-то под сердцем.

В этот момент дверь со скрипом распахнулась, впуская в камеру знакомую массивную фигуру. Бородач зыркнул на девушку, и та мгновенно выскользнула в коридор, даже не оглянувшись.

– Идем. И не выдумывай ничего, понял? – Григорий Савельич щелкнул кандалами, как пастух бичом.

Митя, все еще чувствуя во рту привкус полыни и горечи, тяжело поднялся с пола.

– Так точно… – пробормотал он, сплевывая розоватую слюну.

Григорий вел Митю по тускло освещенным подземным ходам. Он так крепко вцепился в плечо бывшего мага, будто намеревался раздробить ему кости. Митя поморщился, но смолчал. Что ж, если так бородачу спокойнее, – он согласен. Главное – дело впереди, а тут так, мелкие неурядицы. После ведьмовского напитка боль в теле прошла, и Митя был почти уверен, что даже следов побоев не осталось на лице. Даже проклятое плечо, к которому крепился протез, не ныло от сырости и холода. Так что в целом он ощущал себя приемлемо, и, если бы не конвоир подле него, можно было представить, что это всего лишь прогулка по темным коридорам в поисках, ну, скажем, сокровищ.

В одном из переходов Григорий резко остановился и еще крепче сжал плечо Мити – видать, чтоб не дергался.

Из полутьмы арки вышла Лютикова. Сегодня на ней красовалась шляпка с вуалью оливкового цвета и в тон ей платье с ручной вышивкой и тюлем.

Оглядев Митю, торговка поморщилась:

– Вот как такую пакость Алексею Михайловичу показать? Ну ты погляди на него – грязный, оборванный, жуть!

Митя с трудом сдержал усмешку: ведь все перечисленное было заслугой Лютиковой и ее мужа, а не его выбором. Но он взял на заметку новое имя, интонацию, с которой оно было произнесено, и всю суету вокруг происходящего. Это наводило на мысль, что человек, к которому его ведут, и впрямь важная птица.

– Ну и что делать? – прорычал Григорий, тряхнув Митю, точно надеясь, что грязь сама отвалится.

– Веди за мной. Пусть хоть умоется, прежде чем к столу подойдет.

– О, у вас еще и кормят? – не сдержался Митя. – Право слово, прямо праздник какой-то!

– Молчи, поскребыш! – рявкнул бородач, отвешивая подзатыльник, да такой, что челюсти лязгнули. – Говорить станешь, только когда спросят, понял? А ежели еще раз рот откроешь – все зубы повыбиваю.

– Все понял, Григорий Савельевич, – заверил его Митя. – И больше ни слова. Почто я такому большому человеку, как вы, перечить стану? Не дурак же.

– Издеваешься, поганец? – бородач помрачнел. – Вот я тебе…

– Григорий, прекрати! – одернула его супруга. – Второй раз врачевать его некогда, Алексей Михайлович негодовать станет, если сильно задержимся.

Они как раз оказались перед очередной дверью. Открыв ее, Лютикова пропустила мужа и Митю вперед. Перед ними открылась обычная комната – разве что без окон. Кровать с пологом, шкаф, комод, ширма, за ней умывальник. Все бы привычно, но темнота.

«Точно, под землей сидят. Как крысы», – подумал Митя, но промолчал, сберегая зубы.

– Умывайся и переодень сорочку. Вот чистая, и жилет надень – хоть не так срамно станет, – велела торговка, указывая на стул, на котором висела приготовленная одежда.

Митя не спорил. Он с наслаждением смыл с себя грязь и запекшуюся кровь, обтер влажным полотенцем шею и руки, затем стянул порванную рубашку и надел то, что подала Лютикова. Вещи были чуть малы, но в целом подходили. Застегнув жилет, он повернулся к ней:

– Гребешка не найдется, сударыня? – Он улыбнулся, стараясь не раздражать тюремщиков.

Лютикова фыркнула, но гребень подала. В несколько взмахов Митя привел в порядок волосы и заозирался в поисках зеркала.

– Не рыщи, не у себя, – одернул его Григорий, все это время стоявший у двери мрачнее тучи.

– Лишь глянуть на себя хотел, ничего более, – заверил его Митя, – мало ли что упустил, при любом знакомстве желательно выглядеть стоящим образом, всем известно: судят по одежке.

– Зеркал тут нет. Чтобы кое-кому неповадно было подглядывать, – Лютикова поправила шляпку. – Выглядишь всяко лучше, чем был. Хватит церемоний. Веди его, Гриша.

– Я в целом и сам могу. Бежать не стану – даже мыслей таких не имелось. Да и некуда ведь, – сказал Митя, но Лютикова пропустила слова бывшего мага мимо ушей.

Григорий снова вцепился в его плечо и потащил по коридорам, подталкивая и дергая, будто марионетку.

Слава богу, идти пришлось недолго. Пара поворотов – и они очутились перед очередной дверью, ничем не отличавшейся от предыдущих. Разве что возле этой Лютикова побледнела и начала покусывать губы. Она несколько раз, явно нервничая, поправила шляпку, прежде чем решилась постучать.