– Давно не видели, – ответили все хором, а Клэр даже не вспомнила, как он выглядит, поскольку видела его всего пару раз, и то мельком, когда он приносил Корницкому какие-то вещи из Петербурга и когда сопровождал их на его же квартиру.

– А ты разве не отпустил его в имение матушке твоей помочь с бумагами?

– Да?.. – Корницкий ненадолго задумался и, вспомнив наконец, зачем отослал он своего денщика, вдруг затараторил: – Там же она сто душ новых приобрела, а управляющий её скончался неожиданно. Так, отпишу ему сейчас, чтобы послал вместо себя мне кого-нибудь. Или что, я сам должен за пуговицами и всякими финтифлюшками разъезжать?

Корницкий слыл любимцем многих. Он был знатен, богат, красив, и всегда от него исходил тёплый всеобъемлющий свет, который озарял даже самые хмурые дни. К этому сложно было привыкнуть. Каждый раз его бодрость приводила Клэр в восхищение и замешательство. Казалось, вот она, беспрекословная любовь к жизни. Девушка перевела взгляд со счастливого лица Гриши и где-то в холодном углу встретила одинокого и мрачного Лесова. Он сидел на куче сена, поджав ноги, и что-то писал в своём дневнике.

Угрюмый. Задумчивый.

Новые стихи давались ему с большой болью и тоской, и хоть Клэр слышала их не так уж много, в каждой зачитанной им строчке она отголоском чувствовала его переживания. Два друга. Два совершенно разных мира, которые лишь на мгновение сходятся, но никогда не уживутся вместе: легко любить жизнь, когда всё тебе благоволит и всё тебе доступно. И так трудно, когда всё отторгает тебя.

На следующее утро из штаба пришёл приказ об отмене смотра. Вместо этого были назначены учения в манеже. Гусары встали рано. Ещё не рассвело, а Клэр с товарищами уже в полном строевом обмундировании шла к своей лошади. Дрожь от мороза ещё пробивала до самых костей, и мало что пока говорило о наступившей весне.

Клэр вяло плелась в колонне за чьими-то спинами, но вдруг кто-то с ней поравнялся. От чрезмерной сонливости и темноты она не сразу обратила на своего компаньона внимание. Им оказался Лесов. На мгновение они разом взглянули друг другу в лицо и то ли от смущения, то ли от страха быть непонятыми другими товарищами резко отвернулись.

– Ненавижу вставать в такую рань, – начала Клэр, понимая, что Лесов будет молчать и дальше.

– Я сегодня и не ложился. Поэтому мне нет большой разницы.

– Ты не спал? Что же ты делал?

– Писал новое, записывал старое. Ночью муза приходит ко мне куда чаще, нежели днём.

– Должно быть, ты сейчас без сил, – поинтересовалась она осторожно, не зная, как отреагирует Лесов в следующий миг.

– Убрать навоз Парадёра и вычистить его сил хватит.

Клэр казалось, что Никита отвечает ей без особого желания, словно из уважения к её полу. Почувствовав это, она резко замолчала и сильнее втянула голову, прикрывая лицо меховым воротом.

– Как тебе служба? – после мучительно долгого молчания вдруг спросил Лесов по-прежнему безучастным холодным голосом.

– Тебе есть дело? – уколола она и краем глаз заметила, как Никита тяжело выдохнул.

– Порой с тобой тяжело говорить.

– В этом мы похожи. Ты и сам словно через силу со мной говоришь после того, как… – Клэр перешла на шёпот и несколько раз оглянулась, удостоверившись, что их никто не слышит, – после того разговора ты будто специально лишний раз боишься перекинуться со мной словом.

– Не сейчас. Поговорим после отбоя. – Его голос сделался мягким и сладким словно мёд.

От контраста у Клэр шла кругом голова. Девушка не понимала его и его помыслов. Теперь все мысли её были заняты одним-единственным человеком. Никитой.

Их отряд прибыл на место. Клэр практически сразу нашла своего верного четвероногого друга. Её взгляд смягчился. Гликерия стояла спокойно в отличие от большинства других животных. Склонив голову, она упорно выискивала под копытами остатки вкусного сена.

– Хорошая моя! – Клэр оживилась, резво подошла к ней и обняла руками тёплую мохнатую голову. Гликерия пускала слюну, фыркала и клацала жёлтыми зубами каждый раз, когда ласковые руки хозяйки прикасались к ней.

– Хорошая чистка – полкорма! – выкрикнул Малиновский, который выказал желание в этот день лично проверить готовность офицеров. В следующий раз он приказал гвардейцам крайне быстро и тщательно убрать за своими лошадьми.

Клэр брезгливо закатала рукава, взяла стоящую у стены лопату и, задержав дыхание, принялась, как это было обычно, сгребать навоз Гликерии в ведро. Она управилась быстро: так как это занятие не доставляло ни малейшего удовольствия, в её же интересах было работать ловчее обычного. Затем, уже с окоченелыми красными руками, Клэр приступила к чистке. Щётка с овальной деревянной колодкой плавно прошлась по белой голове, животное блаженно зафыркало и облегчённо махнуло головой, задев плечо Клэр.

Когда все гусары закончили чистку лошадей, велено было налить животным побольше воды и дать свежего овса. Каждый всадник между тем, воркуя, нашёптывал что-то на ухо своему боевому другу. Клэр видела это, но почему-то постеснялась при всех общаться с Гликерией. Она не знала, что нужно сказать ей такого, чтобы, услышав Клэр, кто-нибудь из друзей не счёл её умалишённой. Каждый раз те самые слова срывались с её губ, беззвучно растворяясь в солдатском гудении и лошадином ржании. Но казалось, что животному это и не нужно. Она всё чувствовала, понимала, ощущала волнение своей хозяйки и всякий раз, когда тонкие обветренные пальцы Клэр перебирали волосы на загривке, Гликерия понимающе кивала и тёрлась о её руку с ещё большей силой.

Когда лошади получили свою порцию овса и воды, гусары толпой отправились трапезничать и готовиться к тренировке в манеже. Перед каждой такой тренировкой Клэр жутко нервничала. Кусок не лез в горло, она не чувствовала вкуса еды, а скованный страхом живот переставал вдруг урчать, забывая о голоде.

Юнкер устало и встревоженно глядел за завтраком в свою полную тарелку и никак не мог побороть волнение. Казалось бы, Клэр давным-давно должна была привыкнуть к роли гусара, к роли военного, который только и делает, что марширует да отрабатывает свои военные навыки. Однако страх пока был сильнее разума и воли.

Она буквально заставила себя принять спокойное, всем уже хорошо знакомое дружеское выражение. Девушка подняла глаза, перед ней напротив сидел Лесов. Поручик не замечал её. Слишком уж был занят заметками в своём дневнике и одновременно с этим с какой-то дикой жадностью запихивал в рот ломоть хлеба. С набитым ртом он ещё умудрялся отшучиваться в разговоре с Габаевым.

– Совсем не ешь, – прозвучал рядом мягкий голос, и, даже не оборачиваясь, Клэр с уверенностью знала, что он принадлежал Фёдору.

– Я не голоден. – Клэр провела ложкой по дну тарелки, размазывая остывший завтрак.

– Ясно, а я было подумал, что волнуешься перед манежем.

– С чего мне волноваться?

– Извини. – Фёдор резко изменился в лице, погрустнел, и взгляд его сделался крайне виноватым. – Я по себе сужу. Никогда перед манежем не ем толком, потому что переживаю о том, как пройдёт всё.

– Филя… ты снова? – Лесов с трудом проглотил большой кусок, который мешал ему говорить. Фёдор с ещё большим страхом поднял на приятеля глаза, и было видно, что он отчаянно жалеет о сказанном Клэр. – Если ты трус, то и ступай себе с богом. А то, не ровен час, и себя опозоришь, и весь полк наш. Сколько тебя знаю, всё никак в толк не возьму, зачем тебе всё это? Я имею в виду службу. – Лесов практически смеялся над другом, а тот всё молчал, то ли поражённый дерзостью и бестактностью, то ли страхом.

Клэр растерялась, словно это над ней только что посмеялись, а не над Фёдором. Тело одеревенело от досады. На её лбу пролегла глубокая морщина, а взгляд сделался мрачным и грозным.

– Что такого он сказал? – вступилась Клэр за Фёдора, по серым глазам которого можно было предположить, что подобный разговор возникает не первый раз. Лесов оскалился и уставился своими тёмными глазами на Клэр.